Русские каникулы

Алиса здорово опаздывала. Пробка на подъезде к аэропорту была довольно внушительной, и девушка с отчаянием смотрела то на часы, то на заходящие на посадку самолеты, словно в её силах было помахать подлетающему Димкиному другу и успокоить, что, мол, вот она я, бегу и мчусь изо всех сил. Когда она влетела в терминал, самолет уже 15 минут как приземлился. Об этом её уведомила девушка в справочном, причем сообщила это с таким радостным выражением лица, словно Алиса выиграла в лотерею, и ни много, ни мало, а миллион. Алиса помчалась к месту выхода пассажиров, и по дороге её осенило, что этот англичанин должен был бы еще получать багаж, так что, может быть, она его и не проворонила. Возле нужного ей выхода толпились встречающие, и девушка заняла наблюдательный пост с табличкой в руках. Народ всё выходил и выходил, а тот, кто ей был нужен, не объявлялся. Алиса злилась, ругала в который раз своего брата, устроившего ей такой роскошный отпуск, сердилась на себя за мягкотелость и за то, что позволяет всем, кому не лень, пользоваться ее добротой и сговорчивостью. В конце концов, она в отчаянии опустила табличку, поняв, что её объект куда-то свалил, решив, очевидно, что его никто не встретил. И где искать этого пропавшего гостя, Алиса понятия не имела. В этот момент её тронули за плечо сзади, и она резко обернулась. Высокий темноволосый парень лет тридцати от неожиданности даже сделал еле уловимое движение назад и настороженно уставился на неё. Алиса открыла рот для приветствия, потом, вспомнив, что перед ней англичанин, рот немедленно захлопнула и, злясь на самоё себя, попыталась вспомнить, как будет «Хэлло» по-английски. Потом обругав себя за «торможение в небесах», опять открыла рот и прохрипела: — Hallo! I`m very glad too see you! Мужчина с живейшим интересом наблюдал за представлением, которое разыгрывалось на его глазах, и, кажется, едва сдерживался, чтобы не расхохотаться. Алиса немедленно рассердилась уже на гостя, и замешательство её как рукой сняло. Она приложила руку к груди и представилась: — I`m Alisa. Dmitriy is my brother and… Её злополучный гость, которому, видимо, надоели Алисины упражнения в английском, жестом остановил её и произнес с легким британским акцентом: — Дима не сказал? Я вполне сносно говорю по-русски. И вам нет нужды… — Дима много чего успел сказать за те две секунды, — сердито перебила Алиса, — когда он позвонил из Петербурга и поставил меня перед фактом, что вы приезжаете, и я буду иметь честь предоставить вам приют. Так что я счастлива, что вы говорите по-русски и что мне не придется вам долго что-то объяснять. Вы — Генри Дэшвуд, так? Генри Дэшвуд с готовностью кивнул и уставился на неё своими темными глазами, в которых чего только не угадывалось, а, может, это было Алисино не в меру разбушевавшееся воображение. Потому что ей этот самый Генри Дэшвуд здорово понравился с первого взгляда. Понравился и его рост, довольно высокий, и тонкие длинные пальцы, и то, как он теребил перстенек на мизинце левой руки и его совершенно потрясный темно-синий бархатный пиджак с потертыми джинсами. И сердилась она сейчас не на него, а скорее на свое неожиданно сбоившее сердечко. В это время Генри уже что-то там говорил о Диме, кажется, рассказывал, как они познакомились. Алиса слушала его в пол-уха и рассеяно кивала, а сама зачарованно наблюдала за его губами, глазами, за бровями, которые он так мило поднимал. А объект её внимания, кажется, что-то спросил и уже несколько секунд ждал ответа. Алиса здорово смутилась и, чтобы как-то выпутаться из положения, неожиданно заторопилась, заговорила, что им нужно спешить, чтобы выехать со стоянки до истечения часа, после чего плата за парковку поднималась довольно ощутимо. Генри поспешил за ней, несколько недоумевая, что он сделал не так. Когда он увидел девушку, даже еще не зная, что это сестра Димы, его поразило выражение какого-то полета во всей её тонкой фигурке. Она стояла, немного подавшись вперед и выискивая кого-то в толпе, словно птица, на миг опустившаяся на ветку и готовая вот-вот взлететь. Потом он заметил в её руке табличку со своим именем и как-то почти не удивился, словно знал, что ему предназначено встретиться с этой девушкой-птицей. Потом она, обернувшись, едва не испепелила его сердитым взглядом, и он всеми силами старался вернуть ей то выражение устремленности ввысь, которое так его привлекло. Он всячески старался улучшить её настроение. Но она рассеянно смотрела на него и, кажется, даже сквозь него, а потом, нахмурившись, резко оборвала его совершенно отпадную речь на русском, являвшуюся прямо-таки шедевром ораторского искусства (это он так подтрунивал и издевался над собой, что не сумел вызвать даже малейшего интереса в этой девушке, которая так понравилась ему! Видимо, абсолютно разучился это делать, неуклюжий болван!) И еще он сердился на Диму, который столько времени провел в беседах с ним и ни полусловом не обмолвился, что у него такая удивительная сестра, только вскользь упомянув о ее существовании. А эта удивительная сестра промчалась через терминал с такой скоростью, что её длинноногий гость едва поспевал за ней, и, не снижая темпа, подскочила к серебристой Ауди, загрузила своего гостя внутрь и вылетела со стоянки, заставив сердце мистера Дэшвуда сжаться теперь уже по другой причине.

***

Алиса нажала на кнопку лифта с цифрой «8» и со вздохом уставилась в пол. Она терпеть не могла ездить в лифтах со знакомыми, а тем более с незнакомыми или малознакомыми людьми. У неё даже начиналась своего рода клаустрофобия какая-то, она просто физически ощущала, как её визави прямо с ногами вторгается в её внутреннее пространство. Она не знала, куда девать глаза, руки, старалась даже не дышать. Еще хорошо, что поездки в лифте не были такими уж продолжительными, и она могла вытерпеть эти несколько секунд, казавшихся ей часами. Генри был молчалив, за всю дорогу от аэропорта до дома он не произнес и двух десятков слов, да она и не могла бы с ним болтать: поток машин был довольно ощутим, и Алиса всё внимание направила на управление автомобилем. Кроме того, на подъезде к дому неожиданно зарядил дождь и заставил и без того немногословных обитателей машины совсем замолчать и углубиться каждого в свои мысли. Алиса думала о том, как она будет проводить ближайшие дни в обществе этого сноба. Генри сосредоточенно пытался понять, сможет ли он растопить возникший холод в их отношениях. Когда Алиса зарулила на свое место на подземной парковке и взялась за рычаг коробки передач, сверху на её пальцы легла рука пассажира. Алиса, вздрогнув, уставилась на него (а глаза его, оказывается так близко…) Генри своим непередаваемым баритоном, слегка нахмурясь, спросил: — Я хочу поблагодарить вас за гостеприимство, но думаю, что мне лучше все же отправиться в отель. Алиса отвела глаза и пробормотала, здорово смутившись от близости её гостя: — Н-нет, что вы… Я обещала Диме приютить вас во время его отсутствия. Но если вы хотите… Генри пожал плечами в ответ: — Мне показалось, я нарушаю ваши планы, но если вы не будете стеснены моим присутствием, и ваши обязательства по отношению к Дмитрию… — Вы так выражаетесь, — перебила его Алиса и снова перевела взгляд на своего собеседника, — просто Версаль какой-то, честное слово. Где вы учились такому высокопарному русскому? — Высокопарному? Э, м-м-м… Алиса пояснила: — Так, наверное, выражались при дворе наших русских императоров, но это было очень давно, и язык несколько поменялся с тех времен. Так что не заставляйте меня чувствовать себя в вашем присутствии Золушкой. Генри вздернул подбородок и с непроницаемым выражением лица произнес: — Кажется, я вас постоянно раздражаю. — Вовсе нет, с чего вы взяли? — озадаченно спросила девушка. — Мне так показалось, но если нет — замечательно. Может, мы, наконец, выйдем из машины, или здесь и находится этот приют, который вы мне готовы предоставить? Чертыхнувшись про себя, девушка выкарабкалась из-за руля, совершенно обескураженная высокомерием англичанина и, дождавшись, когда он заберет свои вещи, поплелась к лифтам. …Алиса пощелкала замками и, толкнув дверь, вошла в коридорный сумрак, который исчез после тихо клацнувшего выключателя. Свет словно бы нехотя разлился по довольно-таки просторному холлу. Алиса закрыла дверь за вошедшим следом за ней гостем и, развернувшись, с еле заметным вздохом жестом пригласила Генри следовать за собой. Она немного нервничала в ожидании его реакции и быстро оглядывала свое жилище, словно видела его впервые. Вдруг что-то не так, и этому отпрыску благородных английских кровей что-то не понравится. Что ему непременно что-то не понравится, Алиса была почти уверена и заранее словно бы готовилась к отпору. «Пусть только попробует, чертов сноб!» Что именно должен попробовать упомянутый сноб, Алиса несколько затруднялась сформулировать, но готова была броситься на защиту своего дома. А Генри молча шествовал за ней, и ему, в самом деле, очень нравилось здесь. Было ощущение, что он попал в какое-то очень знакомое место, уютное и теплое. Наверное, это из-за мягкого света, а еще из-за цвета стен, пола, тоже весьма теплых оттенков. А еще картины. Их было довольно много, и от них тоже исходило тепло. Почему-то на ум пришел его новый лондонский дом, просторный холодный, функциональный. Чего-чего, но уюта и тепла там точно не было, только всевозможные дизайнерские изыски, сплошной хай-тэк, метал, пластик. После всех перипетий с бракоразводным процессом, измен и истерик Кэрол, долгих и нудных переговоров с адвокатами он ощущал себя словно замороженным от кончиков пальцев до самой сердцевины души и к своему новому жилищу отнесся весьма равнодушно. И дом платил ему тем же. Даже новомодное сооружение в центре гостиной, некое подобие камина, только в виде стеклянной трубы, уходящей в потолок, не наполняло дом теплом. В этот ледниковый период Генри неожиданно вспомнил о своем годичной давности знакомстве с хорошим русским парнем Дмитрием, с которым они здорово подружились тогда, случайно встретившись на какой-то выставке, и как-то даже классно напились большой компанией и с тех пор периодически болтали по телефону. Вспомнил о его неоднократных приглашениях на землю предков Генри со стороны матери. И неожиданно для себя решил бросить лондонский холод и рвануть на пару недель в Россию. Дела не особенно требовали его присутствия в издательстве, да они уже давно шли своим чередом, и только многолетняя привычка вникать самому во все мелочи держала на привязи к работе. Хотя Эндрю Дэйвис, его давний приятель и по совместительству исполнительный директор, постоянно твердил, что Генри должен сделать передышку и развеяться, механизм вполне отлажен, а для решения горящих вопросов есть куча всяких средств связи. В конце концов, Генри действительно решил прервать многолетний марафон и совершить этакий зигзаг, который вызвал неподдельное удивление и в Эндрю, и в прочих его знакомых. Матушка только поджала губы. Она постоянно была недовольна тем, что он делал: и его образом жизни, и тем, что он не занялся, как отец, юриспруденцией, и тем, что они с Кэрол так и не создали нормальную семью и не завели парочку детишек. А эта поездка повергла ее в такое недоумение, граничащее с разочарованием, что Генри прямо физически ощутил, как матушка махнула на него рукой. Единственный кто его поддержал, был отец. Хотя он никогда определенно не высказывался и вообще был крайне сдержан в проявлении чувств, но после того, как Генри объявил о своем решении отправиться в поездку и о купленных билетах, отец крепко сжал его руку и несколько раз встряхнул, пожелав удачи. Такое отношение отца к нему было весьма неожиданным, и Генри ощутил радостное возбуждение от своей поездки, хотя до этого двигался и делал все как бы по инерции. Накануне отъезда Дмитрий перезвонил и, извинившись, сообщил о делах, которые задержат его на пару дней в другом городе, и предупредил, что его, Генри, непременно встретят и разместят со всеми удобствами, а по приезду он, Дмитрий, обещает своему другу такой потрясный отдых, что небеса содрогнутся. Жизнерадостность Дмитрия вновь наполнила оледеневшую душу Генри какой-то веселой энергией и укрепила его уверенность, что он сделал таки правильный шаг. А вот сейчас вся решимость куда-то испарилась, и Генри почти уверился, что затеял все это зря. Потом мысли его перенеслись к картинам, которые он машинально разглядывал, пока шел за своей молчаливой хозяйкой. В основном это были пейзажи, но неожиданно его взгляд зацепился за небольшое полотно. Генри остановился перед ним, словно споткнувшись. На картине юная девушка, почти девочка, в легком платье уходила по цветущему лугу вглубь полотна и через плечо бросала на него очень внимательный взгляд, в котором было перемешано все: и грусть от расставания, и ожидание чего-то непонятного впереди, там, куда она уходила. На губах ее играла улыбка, предназначенная именно ему, словно он был ее давним знакомым, хорошо знал ее, только вот забыл на некоторое время. Но вот-вот он вспомнит ее, вот-вот… — Это картины моего деда, — сказала за его спиной Алиса, и Генри от неожиданности вздрогнул. — А это? — указал он на уходившую от них девушку. — А это я. Дед назвал ее: «Прощание с детством». И я очень люблю эту картину, — тихо произнесла Алиса. Генри обернулся и наткнулся на ее настороженный взгляд. В глазах Алисы словно бы плескался вызов «Попробуй тронь!» Но Генри и не собирался критиковать ее картины и ее дом. Наоборот он хотел сказать, что ему все здесь очень нравится, но не успел. Алиса, истолковав его молчание по-своему, вздернула нос и, повернувшись, толкнула дверь, последнюю в этом бесконечном коридоре. Выключатель щелкнул, и Генри, пройдя внутрь, оказался в просторной комнате, по-видимому, библиотеке, потому что вдоль стен, от пола до потолка поднимались стеллажи, заставленные книгами. У окна стоял письменный стол, старинный, тяжелый, темного дерева, а слева располагались огромное кресло и диван из темной кожи, такой пухлый и мягкий на вид, что прямо тянуло стащить с полки какую-нибудь книженцию и завалиться до утра в уютные кожаные глубины. Алиса повела рукой и скорее вопросительно, чем утвердительно произнесла: — Ну вот, я думаю, здесь вам будет неплохо. Генри слегка поклонился в ответ. Даже если бы она и не решилась его поместить здесь, он попросил бы ее это сделать, словно бы он оказался в окружении своих старых друзей. Собственно, это так и было, книги он любил с раннего детства, и именно поэтому он занялся издательским делом тогда, десять лет назад после университета, вместо того, чтобы пойти работать в юридическую компанию отца, чем вызвал недовольство и раздражение матери и молчаливое недоумение отца. Алиса сообщила, что ужин состоится через час, и, снабдив его купальными принадлежностями, показала гостевую ванную комнату, а потом стремительно удалилась.

***

…Ужин проходил в тягостном молчании, которое не могли пробить жалкие попытки Алисы заговорить хотя бы о чём-нибудь. Генри в ответ или поднимал брови или отвечал так, что Алисе от его ответов хотелось немедленно забиться в какую-нибудь щель. После ужина гость поднялся, поблагодарил Алису за приятный ужин, причем благодарную речь произнес весьма сдержано, безо всякой сердечности, глядя поверх её головы, и Алиса в который раз уже за сегодня прокляла все на свете, что согласилась на Димкины уговоры и тратит время на этого свежемороженого господина. У выхода Генри оглянулся и поинтересовался временем завтрака. Алиса ответила, что 10 утра для нее будет в самый раз, а если он настаивает на другом часе… Но Генри перебил ее и, ответив, что это время идеально, откланялся и обстоятельно сообщил, что ему нужно отдохнуть после перелета и что он в данный момент отправляется к себе и сегодня тревожить ее не будет. …Закрыв за собой дверь, Генри опустился в растрепанных чувствах в кресло и уставился в потолок. Ему что-то никак не удавалось попасть с этой замечательной девушкой в унисон. За ужином она почти ничего не говорила, а если и заговаривала, то не смотрела на него и говорила так, словно каждое слово давалось ей с трудом. «Да, нужно признать, ты отстал от жизни и совершенно разучился общаться с девушками». Генри, вскочив с кресла, подошел к узкому и длинному зеркалу, висевшему в простенке между полок, и внимательно оглядел себя. Но все вроде бы было как обычно: вьющиеся темные волосы, глаза, вид, правда, несколько усталый, но вроде бы не отталкивающий. Так в чем же дело? Он уже ругал себя, что не отправился в отель. Но в глубине души тогда у него еще теплилась надежда, что он все же сумеет сломать лед между ними. А сейчас он признался себе, что у него ничего не вышло. Раздумывая над этой проблемой, Генри подошел к книжным полкам и машинально провел кончиками пальцев по корешкам книг. Заснуть ему сегодня, видимо, не удастся, придется найти какое-нибудь занимательное чтиво и скоротать ночь до утра. Он не спал уже довольно давно, с тех пор, как у них с Кэрол начались проблемы. Порой удавалось заглушить бессонницу хорошим снотворным или парой бокалов бренди. Генри надеялся, что в этой поездке, отбросив в сторону мысли о своих семейных неурядицах, он сможет расправиться и с бессонницей. Но пока что к причинам его бессонницы добавилась еще одна: девушка-птица, которая никак не подпускает его к себе. В конце концов, он вытащил с полки огромный фолиант «Русское оружие» и, удобно устроившись в кресле, погрузился в занимательнейшее чтение. …Алиса с грохотом загрузила посудомоечную машину и, уставившись в окно на огни огромного города, простиравшиеся далеко, до самых гор, видневшихся вдалеке, надолго задумалась. Ее всегда успокаивал вид вечернего города, и простоять она могла так довольно долго. Она и стояла, прислонившись лбом к прохладному стеклу, машинально прокручивая в голове весь сегодняшний день. Потом, обнаружив, что уже очень поздно, Алиса отправилась к себе. Потом она довольно долго не могла уснуть, мысли лениво кружились в голове, время от времени возвращаясь к ее немногословному гостю. Что-то у них никак не выходило настроиться на общую волну. С самого начала все пошло как-то кувырком и не так, как ей того хотелось бы. А исправить вектор их отношений в нужную сторону что-то никак не получалось. Неужели она производит впечатление вечно раздраженной брюзги, как он заявил ей на стоянке? Алиса сердито повернулась на другой бок. Хорошенький же у нее отпуск получается на пару с холодным высокомерным снобом, который с такой микроскопической дотошностью разглядывал дедушкины картины, что девушке захотелось немедленно поснимать их со стен и спрятать подальше от чужих глаз. Дед был замечательным художником и человеком удивительной душевной щедрости и теплоты, которыми он каким-то образом ухитрялся пропитать свои работы, и те начинали светиться и греть, как ни фантастически это звучало. И Алисе здорово не хватало деда, его житейской мудрости, доброты, и даже спустя три года после его смерти она все еще очень тосковала по нему. После того, как дед с бабушкой окончательно поселились за городом, Алиса с Димкой перебрались от родителей сюда, на Воскресенскую. Димка со временем купил себе другую квартиру в новом доме, а Алиса так и осталась жить здесь, сделав современный ремонт. Кроме того, в двух кварталах отсюда располагалась довольно большая студия деда, и Алиса частенько уединялась там, когда ее посещало вдохновение чего-нибудь наваять. Настоящим художником она так и не стала, хотя дед приложил немало усилий к этому. Но в качестве хобби рисование было довольно приятным делом. Порой, когда накатывало желание «похудожничать», Алиса с этюдником забиралась в какие-то загородные дебри в поисках необыкновенной натуры. Димка со смехом называл ее путешествия «пленэром» в память о занятиях в художественной школе, где Алиса отучилась в свое время пять чудесных лет, и в которой так называлась летняя практика. Конечно, этот англичанин наверняка имеет в своем родовом замке роскошную коллекцию работ знаменитых художников. Но это не дает ему никакого права свысока поглядывать на то, что так дорого ей. Тут она приказала себе заткнуться и заснуть. И сон неожиданно свалился на нее, словно ночь опустила занавес после этого заполошного и растрепанного дня. Снилась ей бабушка, их загородный дом, терраса, залитая солнцем и чашка малины, которую бабушка собирала по утрам для Алисы. Кстати, имя это бабуля не любила и время от времени ворчала на дочь: «Ну что за „Алиса“? Есть же хорошее русское имя — Лизонька!» Вот так ее бабуля и называла, тепло и по-домашнему. И проснулась Алиса с этим теплом в душе. Потянувшись, неожиданно вспомнила, что у нее гость, и словно стукнулась о внезапно выросшую перед ней стену.