Русские каникулы

Генри закончил совещание с партнерами, так и не сумев толком сосредоточиться на вопросах, которые обсуждались сегодня. Джонсон, протянув на прощание руку, заметил, что, по его мнению, мистер Дэшвуд, пожалуй, слишком рано погрузился с головой в дела, возможно, стоило бы поберечься после автокатастрофы. Генри только махнул рукой и, опустившись в кресло, еле дождался, пока все выйдут. Перед началом заседания он позвонил домой и узнал, что Алиса куда-то ушла. Сначала он решил, что та отправилась на занятия с инструктором, но миссис Стюарт возразила, что Алиса отменила на сегодня занятия и отправилась по личным делам. В голосе своей преданной экономки Генри с удивлением обнаружил какие-то странные нотки, отдаленно напоминающие волнение и осуждение. Сейчас он набрал номер ее мобильного, но трубка, жалобно погудев, так и не соединила его с Алисой. После ланча, уже зайдя в свой кабинет и немного успокоившись, он пожалел, что был так резок и неоправданно ревнив. Он ведь даже не стал слушать ее, готовый обвинять, а не оправдывать, готовый отмести любые ее объяснения, готовый принять любую, даже самую абсурдную версию, подтверждающую его ревность. Он с недоумением прислушивался к своим вибрирующим нервам: неужели это я? Сдержанный, серьезный, рассудительный, трезвомыслящий? С некоторой иронией он вынужден был признаться, что там, где дело касается Алисы, вся его хваленая английская выдержка летит ко всем чертям, и он превращается в того самого буйного Шекспировского мавра, поступки которого всегда воспринимал как абсолютный — от начала и до конца — вымысел автора. И вот теперь, сам оказавшись на месте этого ревнивца, в который раз вынужден был признать, что старик Шекспир знал, о чем пишет. Он вновь набрал номер Алисы и, так и не дождавшись ответа, включил телевизор. То, что он увидел на экране, заставило его подскочить на месте, трясущимися руками нажать кнопку громкой связи и вызвать секретаршу. Когда она вбежала, с испугом глядя на побледневшее лицо шефа, то решила, что ему вдруг стало плохо, и бросилась к графину с водой, но Генри остановил ее и потребовал связаться с полицией и выяснить все о пострадавших от взрыва в метро, происшедшего полчаса назад. Мисс Призм с круглыми глазами умчалась выполнять поручение, а Генри, рванув на шее душивший его галстук, рухнул в кресло. Потом он набрал номер своего водителя и, вскочив, натянул пальто, едва попадая в рукава. Пролетев через приемную, он на ходу бросил мисс Призм, чтобы она любую информацию докладывала ему на мобильный. Внизу он чуть не оторвал ручку двери автомобиля и, кое-как втиснувшись на переднее сиденье, распорядился ехать в район ***стрит. Водитель, услышав адрес, покачал головой и с сомнением сказал, что там вряд ли получится проехать, поскольку тот район оцеплен полицией из-за взрыва в метро. В ответ тихим от бешенства голосом Генри повторил, что ему нужно попасть на ***стрит. Водитель, более не рассуждая, нажал на газ и рванул с места. До места происшествия они так и не смогли доехать, хотя водитель предпринимал отчаянные попытки протиснуться между гудящими машинами, объехать затор через боковые улочки, даже забираясь на тротуары: все было напрасно. В конце концов Генри, не выдержав, выскочил из машины и быстрым шагом, не слушая кричавшего вслед водителя, зашагал в бегущей, кричащей, стенающей толпе, гудящей, как пчелиный улей. В этот момент его телефон завибрировал, и Генри, выхватив его из кармана, тесно прижал к уху, пытаясь хоть что-то расслышать в трубке. Когда он разобрал, кто звонит, то остановился как вкопанный и даже глаза прикрыл от охватившего его волнения.

***

Алиса вернулась из магазинчика художественных принадлежностей, который она присмотрела пару дней назад в близлежащей улочке и в котором с наслаждением покопалась почти два часа кряду, в надежде найти не только нужные краски, бумагу, карандаши, но и хоть какое-то успокоение после сегодняшней нервотрепки. Она сгрузила в холле пакет с покупками и, устало размотав шарф, бросила его вместе с курткой на софу, стоящую у входа. Потом поднялась к себе и подошла к окну. Ожидаемого успокоения не пришло. Дневное происшествие все еще неприятно саднило, словно на каком-то участке внутри нее была содрана кожа, и ранка кровоточила, никак не заживая. Алиса повернулась к столу и обнаружила забытый ею телефон. Нажав на кнопку, она подняла брови: ого, восемь неотвеченных звонков, как я сегодня популярна! Журнал звонков ее изрядно удивил. Все восемь оказались от ее ревнивца-возлюбленного. «Ну, и как это понимать? Мы все осознали и хотим просить прощения? Сначала сровняли с плинтусом, а теперь идем на мировую. Как же это по-мужски». Она горько усмехнулась в ответ своим невеселым мыслям и небрежно бросила телефон на стол: «Уж извини, но настроения говорить с кем бы то ни было у меня пока нет». Алиса спустилась вниз, в надежде застать миссис Стюарт, но та, к сожалению, уже ушла. В последнее время между Алисой и этой немногословной женщиной возникло что-то вроде дружбы, как ни парадоксально это звучало. Девушка очень скучала из-за того, что не было рядом бабули, разговоров с которой ей так недоставало здесь. Видимо поэтому она всеми силами постаралась сблизиться с экономкой Генри. Алиса и миссис Стюарт подолгу разговаривали, когда Генри уходил по своим делам. Алиса совершенно не смущалась спрашивать, как правильно будет по-английски говорить то-то и то-то, как вести себя в тех или иных случаях. И с тайным удовольствием девушка замечала, что строгая дама, которую она поначалу даже немного побаивалась, начинает оттаивать и даже порой рассказывает какие-то истории о своей семье. Одна из этих историй многое объяснила Алисе, почему миссис Стюарт прониклась к ней симпатией. Как-то за чашкой травяного чая, который приготовила Алиса, экономка рассказала о своей старшей дочери Сьюлин, которая уже семь лет как уехала в Нью-Йорк, выйдя замуж за американца, и крайне редко навещает родителей, ограничиваясь только звонками по телефону или изредка по скайпу, или электронными сообщениями в телеграфном стиле. Причем Алиса была уверена, что своему обожаемому хозяину миссис Стюарт не очень-то многое рассказывала о своей жизни. И Алиса очень ценила эти доверительные отношения, которые у них возникли, а сейчас ужасно ругала себя, что не поговорила с экономкой, и та, наверняка, огорчена их с Генри размолвкой и волнуется, куда это умчалась расстроенная мисс Элис. Алиса дала себе слово назавтра непременно выяснить номер телефона миссис Стюарт, который она как-то не задумалась узнать раньше, ведь ее добровольная наставница почти всегда была рядом. Получив от себя увесистый пинок самобичевания, Алиса бесцельно побродила по кухне, открыла холодильник и, стащив банан, скучно и без аппетита сжевала его. Какое-то странное чувство ее тревожило, словно она чего-то не сделала, что-то упустила. Алиса нехотя поднялась опять к себе и уставилась на телефон, словно требуя от него ответа, как ей поступить, но серебристый малыш гордо и даже обиженно молчал. «Хм, ты, значит, тоже на его стороне, думаешь, что надо ему позвонить?» Алиса вздохнула, сгребла телефон и нехотя нажала на вызов.

***

Генри, немного подышав, чтобы унять рвущееся из груди волнение, медленно спросил: — Ты где? — Дома. — Я звонил тебе. — Я выходила и забыла взять с собой телефон… — Ты в порядке? — Нет, — буркнула Алиса и скорчила гримаску, хотя он и не мог видеть ее. — Я прошу тебя, оставайся там, где ты сейчас. Я приеду. Слышишь?! Дождись меня! Никуда не уходи, черт побери!!! — в конце он все же не удержался и почти заорал, и Алиса немедленно среагировала: — Что ты кричишь? Генри снова подышал и уже спокойнее произнес: — Я сейчас приеду. Мне нужно поговорить с тобой. — Хорошо, — помолчав, ответила она и нажала отбой. Генри развернулся и, лавируя в толпе, стремительно бросился бежать к машине, от которой он уже отошел довольно далеко.

***

Алиса стояла посредине комнаты, зябко потирая ладошками плечи, и прислушивалась к стремительным шагам на лестнице. Дверь резко распахнулась, и ворвался Генри, как был, в пальто и перчатках. Он на секунду задержался, наткнувшись на ее холодный взгляд, но в следующий миг уже сжимал ее в объятиях, не обращая внимания, что она никак не отзывается на его объятия и исполнена холодного недоумения к его порыву. Потом он отступил на шаг от нее, сорвал перчатки и закинул их на кушетку, следом отправились шарф и пальто. Алиса исподлобья наблюдала за его манипуляциями. Когда он опять шагнул к ней, она отстранилась. Генри, нахмурившись, нервно взъерошил волосы и выговорил: — Я подумал черт знает что! — Интересно — что? Что я лежу в объятьях знойного любовника? — ехидно поинтересовалась она, скрестив на груди руки. Генри поморщился: — Ну, прости, я — полный кретин. Не сердись, я сам не знаю, что на меня нашло! Я был не прав. Слышишь? Это бред — подозревать тебя в чем-то. Ты ведь здесь, со мной, а не там… — …с ним, ты хотел сказать? Ну и какой смысл в прощении, если ты меня подозреваешь и… Не дослушав ее упрека, Генри снова притянул ее к себе, и она, замолчав, ощутила, как колотится его сердце, как тяжело он дышит. Только сейчас Алиса почувствовала что-то неладное и, повернув голову, подняла на него вопросительный взгляд, а Генри, истолковав ее отстранение по-своему, хриплым от волнения голосом произнес: — Ругай меня, упрекай, злись, кричи, только… Все благие намерения утешить его вихрем улетучились из ее головы. Алиса дернулась от его слов и, высвободившись, холодно заявила: — Знаешь что! Ты — взрослый человек. Перевоспитывать я тебя не стану. И ругаться, злиться не собираюсь. Я ехала сюда не воевать с тобой и не наставлять на путь истинный. Я жду, что ты будешь мне опорой, когда так тяжело и одиноко! А ты вместо этого еще сильнее нагнетаешь, еще больше добавляешь мне неприятностей! — Она почти кричала. — Выдумываешь какие-то глупости! Не слушаешь моих объяснений и не хочешь слышать! Куда подевался внимательный нежный любящий человек, ради которого я примчалась сюда? Ей вдруг стало так жалко себя, что в глазах немедленно закипели жгучие слезы. Она резко отвернулась к окну, чтобы не показать своей слабости, и уже ругая себя за то, что неосознанно стремилась вызвать в нем сочувствие. Ей всегда претили эти дамские штучки: надавить на жалость мужчины, показать свою беззащитность и хрупкость, и сейчас ее едва не передернуло от того, что она невольно выступила в такой неприятной для себя роли. Генри провел ладонью по лицу, словно снимая налипшую паутину усталости, и почувствовал себя отвратительно. Ну конечно она была права! Он старался не задумываться о том, что она может быть не так легко, как ему казалось, переносит это привыкание к новой, чужой для нее жизни. Он вдруг с ужасающей ясностью понял, что она по сей день все еще переживает из-за того вечера в доме его родителей. Он вспомнил, как скована она была в опере, как молчалива и напряжена на музыкальном вечере в доме Эндрю, который они посетили спустя пару дней после их похода в театр. Но она ни словом не обмолвилась ему, а он и рад был не говорить об этом: сказалась его неприязнь ко всякого рода психологическим беседам, охоту к которым у него навсегда отбила Кэрол. А Алиса, видимо, чувствовала, что он не хочет углубляться в ее переживания. Он медленно подошел к ней и остановился в нескольких дюймах от нее, пережидая, когда она успокоится. Но Алиса все еще стояла, глядя в окно. Она чувствовала его близость, но никак не могла заставить себя повернуться, пытаясь справиться с дурацкими глупыми слезами, которые все сыпались и сыпались, как заведенные, не подчиняясь ее приказам прекратить, наконец, потоп. Эти ее судорожные вздохи, старательно, но безуспешно подавляемые, смели все его благие намерения дождаться, пока она сама успокоится, и он, положив руки ей на плечи, осторожно развернул ее и прижал к себе, с горечью в голосе шепча, как он сожалеет о случившемся, о собственной глупости, слепоте и эгоизме. Он был готов всеми силами, ухищрениями, лаской преодолеть ее сопротивление. Но она слишком измучилась в борьбе с собой, со своими слезами, чтобы сопротивляться, безвольно обмякла в его объятиях и уткнулась в тонкий, шелковистый на ощупь пуловер, который немедленно промок, она вдыхала его такой знакомый и любимый запах, постепенно затихая. Генри тихонько поглаживал, перебирал ее волосы, терся о них щекой, трогал знакомую каплю серьги и, как ни странно, избавлялся от тревог и переживаний сегодняшнего дня, хотя тут же и отругал себя мысленно, что вот опять он самоуспокаивается, опять невольно оставляет ее наедине со своими волнениями и проблемами. Да и мысли в голову лезли в этот момент совершенно не серьезные, а самые что ни на есть фривольные, как, впрочем, и всегда, когда он держал ее в объятиях! Но Алисе было сейчас так хорошо и покойно в кольце его крепких теплых рук, что даже шевелиться не хотелось. — Я подумал, что потерял тебя сегодня, — хрипло выдохнул он ужасавшую его мысль, и сердце снова стукнуло, наполняясь тревогой. Алиса пошевелилась в его объятиях и пробурчала: — Правильно думал. И как же мне это в голову не пришло? — Что именно? — Генри приподнял ее лицо за подбородок и внимательно заглянул в глаза, все еще красные и припухшие. Алиса вздернула брови: — Что-что — сбежать от тебя, конечно! Ты же об этом подумал? Или…? — она с недоумением и растущей тревогой всмотрелась в усталое посеревшее лицо Генри. — Что-то случилось еще? Генри снова потерся щекой об ее щеку и со вздохом сказал: — В трех кварталах отсюда… В общем, произошли взрывы в метро, я не мог до тебя дозвониться и вот… — он снова провел ладонью по лицу и передернулся, словно еще раз переживая тот ужас. Алиса расширившимися глазами посмотрела на него и рванулась, прижалась к нему всем телом, словно пытаясь вытащить из него всю тревогу этого дня, стараясь снять хоть немного напряжение, унять сумасшедшее сердцебиение, которое она ощущала каждой клеточкой тела, каждым дальним уголком души. В этот момент она уже не помнила, что они поссорились, что он ее обидел, что был не слишком-то внимателен к ее проблемам в эти последние дни. Теперь для нее все это было не так уж важно. Теперь уже она утешала его, говорила какие-то успокаивающие нежные словечки, разглаживала пальцами морщинки на его лице, вызвав этим своим всплеском чувств совершенно неожиданный отклик. Генри страдальчески сдвинул брови домиком: — Алиса, не… не добивай меня еще больше! Ты и так слишком добра ко мне после всего, что я тут натворил. После этого как ты еще можешь беспокоиться обо мне? Она прижалась к его колючей щеке и пробормотала: — Ну, что поделаешь, если ты такой балбес? Другого у меня нет. И вечно дуться на тебя я не могу. Мне от этого только хуже самой. Генри снова отстранился и тихо произнес: — Пусть я буду — как это? … — балбес, только… Только пусть я буду — у тебя. И чтобы не было другого. Я просто слишком тебя… Алиса стремительно прижала палец к его губам: — Молчи, молчи, пожалуйста. Не то мы снова поссоримся. Ты не должен меня ревновать, слышишь? Генри кивнул, глядя на нее потеплевшими глазами. Потом крепче обхватил, слегка приподняв, и с заговорщическим видом прошептал: — Тогда я должен убедиться, что ты со мной, вся, целиком. Алиса засмеялась: — То есть хочешь сделать инвентаризацию и принять меня по описи? Он в недоумении уставился на нее: — Я не совсем понял тебя. Но вообще-то ты это можешь называть, как хочешь, а я просто покажу, чего хочу я. Алиса продолжила игру: — Значит, ты хочешь загрузить демо-версию? В ответ он притворно зарычал и, уже не слушая никаких ее непонятных русских словечек, утащил ее, хохочущую и вырывающуюся в свою пещеру.

***

Он уснул, вымотанный размолвкой, тревогами, несбывшимся кошмаром, их таким бурным и сладостным примирением, уснул, перевернувшись на живот и обхватив ее рукой, словно и во сне боялся, что она куда-то исчезнет и непременно попадет в беду, оказавшись вдали от него. А она лежала в наползавших в окно сумерках, опершись на руку, и разглядывала его: закрытые глаза, морщинки «галочкой» на переносице, легкая щетина на щеках и подбородке, отчего его лицо стало как ни странно моложе и привлекательнее. «Хотя куда уж больше!» — усмехнулась она про себя и продолжала его рассматривать, словно бы впервые, хотя и делала это уже бессчетное число раз. Она заметила несколько седых волосков в его бачках, и сердце прыгнуло к горлу, и тогда она осторожно провела пальцем по этим серебряным коротеньким ниточкам в темной взъерошенной шевелюре. Он немного поморщился во сне, вздохнул, а затем лицо снова разгладилось и стало спокойным и умиротворенным. В этот самый миг Алиса вдруг со всей ясностью поняла, что это — ее станция, что это — ее мужчина, что здесь, рядом с ним находится конечный пункт ее «сомнений и тягостных раздумий». Но она не была огорчена этим, наоборот, она словно бы увидела их дальнейшую жизнь, увидела очень ясно, таинственным внутренним зрением. Она вдруг поняла каким-то природным чутьем, которое сидит в каждой женщине — от юной девочки до дамы в летах — глубоко внутри, поняла, что она никуда не денется от этого человека, ощутила, что связана с ним крепко-накрепко. Она уже сейчас откуда-то знала, что впереди будет всего навалом: и ревность его еще непременно проявит себя во все своей неприглядной красе, и полно будет всевозможных непоняток, сомнений, проблем с его матушкой, размолвок, трудностей. Но она также знала, что сможет справиться со всем этим, потому что… Потому что… Да кому же ведомо, откуда она это все знала, ощущала, откуда в ней взялась эта уверенность! Ответ пришел вдруг яркой вспышкой, и она облегченно вздохнула: «я ведь просто очень люблю его!» И от этой мысли она вдруг наполнилась теплым и радостным светом и осторожно прижалась к нему, стараясь все же не будить, но он зашевелился и, не открывая глаз, притянул ее к себе и, вновь наполняясь желанием, обхватил покрепче, словно бы отвечая ей на все ее мысли, причем отвечая согласием.