Клыкастый сосед

      Антон никогда в жизни не принимал ванну. Настоящую, с ароматизированной пеной, журчащей над ухом водой и лёгкими, полными пара. Ну, как-то так сложились обстоятельства, что ни у родителей, ни у бабули ничего, кроме душа и тазика, не было. На даче у прародительницы — и то баня была, без ванны, но с огромным водонагревательным баком и парой берёзовых веников.       Поэтому, когда Шастун оказался в личной ванной комнате Арсения и увидел это огромное керамическое блаженство на золочёных ножках, не смог удержаться от соблазна и провёл в воде, по меньшей мере, часа два. Вышел из комнаты красный и горячий, как вареный рак, и, дрожа от холода, быстро залез под одеяло, надеясь, что Попов задержится на своей вечерней пробежке подольше, и он успеет согреться достаточно сильно, чтобы заставить себя вылезти и надеть пижаму.       Надежд на то, что сил хватит на написание очередной главы в его заметно потолстевшем блокноте, уже не было. Антон слишком вымотался за целый день: мало того, что с самого утра был на ногах, стоически снося на себе давление внимания вампиров, так ещё и под конец вечера напросился помочь с посудой. То ли пытался оттянуть время, чтобы как можно позже попасться разъяренному ревностью Арсению на глаза, то ли хотел забыться в монотонной работе, выкраивая разуму крупицы свободного пространства для размышлений.       Кстати, в голове ничего так и не сложилось.       Всё-таки Геля говорила слишком туманно, пугая формулировками, но не уточняя никаких деталей. Антон даже не мог быть уверен в том, что она не говорила метафорически, а единственным логичным решением казалось уточнить всё у самого Арсения. Всё ещё злого после произошедшего Арсения, который наверняка не станет ничего говорить (да даже и слушать), как только поймёт, откуда именно Антон узнал эту тайну.       Антон был в логическом тупике.       Возможно, новая запись в блокноте могла помочь размотать клубок мыслей, но последние недели портить страницы своими переживаниями казалось расточительным. Шастун полностью посвятил себя записыванию любой информации о не-людях. Теперь в его книжечке были целые главы не только о вампирах, но и о феях, оборотнях и нимфах, которые он писал исключительно с их слов и лишь изредка дополнял короткими вырезками из интернета и картинками из пинтереста. Были главы и о тех не-людях, с которыми он не был знаком, но которых достаточно часто встречал в городе, невольно наблюдая за их поведением в обществе: чаще всего это были русалки, но встречались и баньши с ведьмами, а один раз, Антон мог поклясться, он видел даже сирин.       Антон не мог знать точно, были ли они не-людьми, но он замечал их светящиеся глаза, едва различимое свечение чешуи, перьев или заклинательных символов под кожей и каким-то шестым чувством понимал, кем они были. Правда, помня о стремлении не-людей ассимилироваться, старался своего любопытства не выдать. И не знакомился, хотя очень хотелось.       Впрочем, сегодня в блокнот можно было бы записать новую информацию про вампиров. Антон узнал очень многое об их иерархии, распределении сил, обычаях. Часть оставалась всё ещё слишком туманной и непонятной, но он рассчитывал всё уточнить у Арсения. Ну, когда тот остынет, конечно: может быть, утром или уже после обеда. Антон точно не собирался подниматься с этой прекрасной, наитеплейшей кроватки раньше двух часов дня.       Громкий хлопок закрывшейся двери заставил его вздрогнуть, крепче кутаясь в одеяло. Мутным взглядом наблюдая за топчущимся у шкафа Арсением, Антон с запозданием осознал, что заснул, пропустив момент, когда тот вернулся с тренировки. Странное беспокойство заколыхалось в груди, пытаясь о чём-то напомнить, но Шастун совсем не обратил на него внимание. Он смотрел на вампира, торопливо одевающегося, жадно разглядывал капельки воды, застывшие на его волосах, и не мог понять, почему тот старательно на него не смотрел. Даже полностью одевшись, Попов продолжил стоять возле шкафа, будто что-то забыл или пытался отыскать. И плечи у него были напряжены, и кулаки крепко сжаты, и Антон почти мог услышать, как скрипели его зубы.       — Арс? — осторожно позвал его Антон.       Он его совсем не боялся, даже понимая, что такая заминка могла быть вызвана неконтролируемым наплывом агрессии, что в сочетании с нечеловеческой силой было ещё более опасным. Арсений большую часть времени казался аккуратным и отстранённым, он редко проявлял какие-то негативные эмоции, тем более, такие дикие и насыщенные.       Возможно, в эту секунду он всеми силами пытался справиться с желанием в порыве ревности разгрызть Антону глотку — только тот и этого не боялся.       Безумец.       — Арс, если ты злишься на меня, то так и скажи.       — Да, злюсь, — рывком обернулся Попов. Секунду спустя, окинув даже не вздрогнувшего Антона колючим взглядом, сменил гнев на милость и разом выдохнул всё напряжение в теле. Облокотился на тумбочку и стыдливо опустил глаза, продолжая заметно тише и мягче:       — Прости. Я не должен злиться.       Шастун нахмурился, подбираясь на постели повыше. Холод лизнул оголённые плечи, но парень этого не заметил, только подтянул одеяло, кутаясь в него сильнее.       — Почему ты не должен злиться?       — Ты мне не принадлежишь, — глухо ответил Арсений. Тут же замолк на минуту или две, кивая самому себе, и только после наконец поднял голову. И глаза у него были такие несчастные, словно он действительно совершил что-то ужасное, — Мы не так долго знакомы, наш брак липовый, и ты имеешь полное право… — прервался, громко сглатывая, с трудом выталкивая из себя остаток фразы:       — Ты имеешь полное право дать себя попробовать кому угодно.       Антон даже опешил. Он не мог понять, что именно чувствовал от этих слов, но внутри почему-то вскипело неожиданно острое возмущение.       — Я тебе дорог? — едва ли не крикнул он, — Хотя бы немного дорог?       — Конечно! — моментально ответил Арсений, будто бы даже испуганный такой быстрой сменой настроения будущего супруга.       — Почему? — скрещивая руки на груди, продолжил Антон. Не злился всерьёз, но собирался хитростью выдавить из вампира все лишние, мешающие мысли, — Из-за моей крови? Боишься потерять вечный источник пищи?       — Что за глупости?! — взвился Попов. Мгновенно подскочил к кровати, садясь на самый край, и доверительно заглянул Антону в глаза, — Ты мне нравишься! Ты! Сам по себе!       — И ты мне нравишься, — с мягкой улыбкой ответил ему Шастун. Руки на груди расцепил, не способный и дальше играть недовольство, когда Арсений смотрел на него так. Искреннее, открыто. Так чувственно, что от свечения его неоновых радужек хотелось закрыться.       Но Антон не закрывался. Не прятался, не отводил глаза и продолжал осторожно улыбаться, выговаривая последовательно и чётко:       — А если наши чувства настоящие, то брак не такой уж и липовый, да? Тогда почему ты думаешь, что не должен ревновать?       Арсений поджал губы, отворачиваясь. Снова нахмурился, прогоняя в сознании одни и те же мысли по кругу — Антон почти видел, как они медленно подогревали его ещё не обсохший после душа котелок.       Не собираясь это терпеть, Шастун настойчиво взял вампира за руку и разжал его пальцы. Вплетая свои пальцы меж его, Антон подполз к Арсу поближе, окончательно оставляя одеяло валяться комом где-то у талии. Сам чуть ли не всем торсом прижался к горячему боку Попова, шепча:       — Что для тебя значит это касание? Геля сказала, что для вас это как пригубить вино перед глотком, но для тебя это нечто более интимное, правда? — Арс упрямо хмыкнул что-то себе под нос, но Антон и не собирался сдаваться, — Я не знаю ваших обычаев, и тем более не понимаю твоих чувств. Расскажи мне. Пожалуйста.       И то ли сладкий шёпот на ухо растопил сердце вампира, то ли высшие силы решили помочь, но Арсений действительно расслабился. Откинулся на постель, утопая в одеялах и подушках, и отстранённо уставился куда-то в потолок. Всё ещё нахмуренный и недовольный, но гораздо более открытый, чем когда-либо.       — Когда мы в городе, среди людей, мне совершенно побоку, кто и как ошивается рядом с тобой, — бросил осторожный взгляд на Антона, но, не заметив никаких противоречий и возмущений, продолжил:       — Они не такие, как я. Они слабее, медленнее, они не способны понять, что именно я испытываю рядом с тобой. Но в моём обществе всё иначе, — несколько понизил тон голоса, мысленно заново проживая весь сегодняшний день и снова закипая злостью, — Я чувствую себя уязвимым среди равных мне по силе и поэтому хочу держать тебя рядом. Потому что они могут понять и могут захотеть узнать на практике. И удерживает их от этого только приличие.       Антон тоже нахмурился, прогоняя все свежие воспоминания через фильтр новой информации. Как Арсений заставил его надеть свою одежду, как удерживал рядом с собой, как скалился, как напрягался, если какой-то вампир оказывался слишком близко. Все те проявления собственничества, что Шастун заметил ранее, теперь выглядели совсем иначе.       — То есть ты испугался, что Геля сможет причинить мне вред?       — Я и сам боюсь тебе навредить, — неохотно признался Попов, — Но здесь это чувство в тысячу раз острее, потому что себя я хотя бы могу контролировать. Их не могу, — рывком поднялся, с нажимом проводя ладонями по лицу и устало выдыхая досадливый стон, — Это всё глупости, понимаешь? Я прекрасно знаю, что все эти опасения почти на сто процентов беспочвенны. Я думаю об этом всём, только потому что ты слишком привлекателен в моих глазах.       Его уши снова очаровательно покраснели, и Антон в последний момент подавил желание его обнять и затискать. Не стоило акцентировать внимание на чувстве стыда, Арсений и так с трудом ему открылся.       — Не загоняйся, — вместо этого тихо произнёс Шастун, — Если тебе неприятно, когда кто-то пробует меня, то просто скажи об этом. Я пойму.       — Мне неприятно, когда тебя кто-то пробует, — тут же монотонно отрапортовал Арсений. Прервался на мгновение, чтобы кинуть на Антона кокетливый взгляд, и закончил мурлыкающе:       — Я хочу единолично обладать тобой.       И теперь пришёл черёд Антона краснеть.       Только, в отличие от Арсения, своего смущения он не стыдился. Ему не нужно было скрывать эмоции, он достаточно красноречиво демонстрировал Попову, насколько сильно ему нравилось, когда тот вёл себя, как ревностный собственник. Его пугали важные разговоры и те конфликты, что они могли принести, но сами чувства... Ощущение холодка по коже от колючего взгляда, мурашки от едва различимого гортанного рыка, жар, опускающийся вниз от каждого касания крепкой ладони…       Но разговоры.       И тайны.       Антон нахмурился, почти моментально теряя очаровательный румянец на щеках и скулах. Тёмная, неприятная мысль, что поселилась в его голове по вине Гели и теперь разрасталась новыми глупыми и нереальными теориями, не позволяла ему окончательно отпустить сегодняшний день и заснуть в объятиях будущего супруга.       Он понимал, что многого не знал. Вампирский мир был сложным и многогранным, он не был уверен в том, что за всю жизнь сможет узнать все подробности существования кровопийц, но это было другим. Это была не тайна существования вампиров, как рода, это была тайна существования Арсения. Часть его жизни, наверняка, достаточно важная, чтобы опираться на неё, составляя его психологический портрет. Все его страхи, все его опасения и тревожные мысли появлялись только из-за неё — Антон в этом был уверен.       И он знал об этих страхах с самого начала. Он видел их, чувствовал и боролся с ними.       Так имел ли этот секрет вес в таком случае?       — Геля сказала тебе что-то ещё, — приводя Антона в чувство, осторожно коснулся его плеча Арсений.       Шастун поднял на него мутный от торопливых размышлений взгляд и вздрогнул. Так много беспокойства было на лице Попова, так много неуверенности и нежности одновременно, что любые метания прекратились в тот же момент.       Это просто не имело значения.       — Ничего конкретного, — неловко попытался улыбнуться Антон, окончательно отпуская все свои внутренние страхи и переживания, — Только про то, что ты кого-то убил. Попросила спросить, кто такой Вадим, — закусил губу, выдавливая это с трудом.       Арсений тут же закаменел, испуганно отшатываясь назад и оборонительно ссутуливаясь на глазах.       — Тебе не нужно отвечать! — торопливо продолжил Антон. Снова приблизился к Арсению, чуть ли не садясь ему на колени, в воодушевлённом порыве почти сбрасывая с себя одеяло. Заглянул в прозрачные глаза со всей искренностью:       — Я думал об этом и решил, что мне это необязательно знать. Даже если ты кого-то убил, это не помешает тебе доверять — мне ты не причинил никакой боли.       Когда Арсений собрался возразить, Антон одним властным взглядом заставил его замолкнуть, напоминая о всех тех разговорах, что уже у них были. Тот заметно ослаб, его схваченные судорогой плечи расслабились, и Шастун решил добить его беспокойный разум, пока он ещё был открыт для новой информации:       — К тому же теперь я вижу, что эта тема очень тебе неприятна. Не хочу вытягивать из тебя информацию, заставляя проходить через мучительные воспоминания. Если когда-нибудь решишься рассказать, я буду готов выслушать. Если не решишься никогда, я не буду допытываться.       Попов надолго замолк.       Он несколько минут рассматривал Антона, словно видел впервые, и с каждой секундой на его лице разглаживались морщинки волнения, а в глазах появлялся счастливый и влюблённый огонёк. Шастун понятия не имел, о чём думал Арсений, разглядывая его полным восхищения взглядом, но, когда вампир робко произнёс куда-то в воздух, словно обращаясь не к нему, а к самим высшим силам:       — Почему ты такой хороший?       В этот момент Антон решил, что сделал правильный выбор.       Он осторожно подкрался к Арсу поближе и оставил на губах короткий поцелуй. Оторвался быстро, не позволяя вампиру влиться и ответить, и, слизав с губ фантомную свежесть зубной пасты, ответил:       — Ну, мы же типа созданы друг для друга.       Что-то опасное и жадное мелькнуло на лице Арсения. Он подобрался на месте, словно готовясь к прыжку, но мгновение спустя замер, отвлекаясь на что-то, мелькнувшее в складках одеяла. В который раз за вечер покраснев кончиками ушей, Попов поднял на ничего не понимающего Антона смешливый прищур.       — У тебя был какой-то иной план решения нашего конфликта? — хитро промурлыкал он.       — Что?       Антон ещё некоторое время хмурился, не замечая ничего странного и отвлекающего вокруг себя. Но, стоило Арсению нагло потянуться к последнему защищённому одеялом участку кожи, как элементы пазла встали на свои места.       Шастун тут же вскочил с места, обматываясь одеялом и неловко спотыкаясь по пути к своей дорожной сумке.       — Я засыпал на ходу, вот и не… — заикаясь, попытался оправдаться он. Смех Арсения на фоне не прибавлял уверенности в себе, да и дикое смущение заставляло руки дрожать, — Не смотри на меня! — рявкнул он на Попова, не с первого раза справляясь с застёжкой и выуживая нижнее бельё и футболку. Под прикрытием одеяла быстро натянул одежду и развернулся к всё ещё слегка хихикающему Арсу с готовым недовольным видом, — У тебя там всё точно такое же, прекрати издеваться!       — Прости, но это было слишком забавно, — примирительно поднимая руки, ответил тот.       Нахальную, полную довольства ухмылочку с лица не убрал, а только ещё шире в ней растянулся, когда Антон снова забрался на постель. Весь красный от стыда, нахохленный, как воробушек, и на вид невероятно чувствительный и мягкий. У Арсения в голосе что-то порыкивало против воли — настолько сильно ему нравилось происходящее.       — Поверить не могу! — не успокаивался он, видимо, полный решимости выяснить, насколько багровой может стать кожа Антона, если хорошо постараться, — Ты, голый, лежишь в моей постели! Теперь это будет моей любимой фантазией.       — Завтра это будет уже наша постель, — буркнул Шастун, скрещивая руки на груди и слегка сползая по подушкам вниз.       На Арсения старательно не смотрел и, кажется, почти всерьёз собирался спрятаться от его издёвок под одеялом.       Но манёвр не удался.       Уже в следующее мгновение над ним нависла тень. С запозданием Шастун обнаружил за ней и самого вампира — тот накрыл его своим теплом и загипнотизировал сияющими неоном глазами. Как змея мышку. Запер парня собой, укрывая угнетающей энергией, не позволяя даже подумать о побеге.       Его ладонь ласковым движением погладила горячие щёки. Пальцы пробежались по россыпи веснушек на пылающей коже, словно пытаясь собрать их и стряхнуть, а затем несильно сжались, осторожно, но настойчиво фиксируя голову Антона в одном положении.       От такого неоднозначного жеста Шастун крупно вздрогнул, распахивая губы и выпуская удивлённый стон.       Арсения словно заклинило. Он наклонился ещё ниже, заворажённо разглядывая всё более хищным взглядом покорного человека под собой. Переходя на пленительный низкий тон, прошептал почти в самые губы до ужаса довольно:       — Завтра и ты будешь моим.       Антон быстро облизнулся, всеми силами стараясь удержать себя от желания потереться об Арсения. Внутри всё горело от возбуждения, и сердце с трудом справлялось с быстрым током крови, устремившимся вниз. Он чувствовал, что вампир тоже был сильно возбуждён, но прекрасно понимал, что место и время для всего этого было очень неподходящее.       После серьёзных разговоров не занимаются сексом. Тем более первым — Антон представлял его совсем иначе.       — Не знал, что ты так умеешь, — выдыхая напряжение, наконец произнёс Шастун, неуютно ёрзая на месте и с трудом отводя взгляд.       — Как? — расцепив хватку на его щеках, будто очнулся Арсений. Откатился на свою сторону постели и слегка неловко подтянул ноги к себе. Кажется, он даже не понял, что только что сделал.       — Грязные разговорчики, — отстранённо проговорил Антон, от накатившего смущения не способный даже повернуться в его сторону.       — Чего?       — Завтра тебе расскажу, — быстро заключил скорее для самого себя Шастун и плотно укутался в одеяло, поворачиваясь к Арсению спиной, — Спокойной ночи.       Попову ничего не осталось, кроме как тоже залезть под одеяло и попытаться заснуть. С каменным стояком и кучей нереализованного желания.

***

      В день свадьбы Антона подняли возмутительно рано. Заставили вымыться с какой-то травой в мыле, затем вынудили побриться во всех доступных местах, а потом, не слушая никаких смущающих восклицаний, лично тщательно обтёрли чем-то очень пахучим и горячим.       Когда после всех процедур Антон заглянул в зеркало, то почти себя не узнал: не было ни глубоких мешков под глазами, ни бледности кожи, ни множества засосов и укусов на шее. Он выглядел так, будто заново родился, и не где-то под Москвой, а прямо здесь, на залитом солнцем и витаминами юге.       — Никакой магии, — отмахнулись от его вопросов Ника, настойчиво усаживая на кресло возле зеркала, — Просто углубленные знания физиологии и биохимии.       — Я знаю, что это может быть утомительно для тебя, но таковы традиции, — успокаивающим тоном произнесла её мама, садясь рядом. Достала из резного деревянного сундучка косметичку и передала её дочери. Та придвинулась к Антону ближе, без лишних слов начиная накладывать тени на его веки. Шастун вздрогнул, но после нескольких часов принудительных банных процедур просто позволил ей делать всё, что захочется, — Когда дело касается связи с донором, наше общество откатывается веков на десять назад.       — Всё ещё не понимаю. Это действительно настолько важно? — кинул он быстрый взгляд на женщину. Та непонимающе наклонила голову, а Ника цыкнула на него, грубым движением возвращая поле своей деятельности на место, — То есть.. простите, но разве вас не трогает, что ваш сын выходит замуж за другого парня?       Отражение в зеркале хорошо передало как его яркий румянец смущения, так и нежную, ласковую улыбку женщины.       — У нас не существует гомофобии, Антон, — мягко произнесла она. Таким терпеливым тоном, словно объясняла ребёнку, почему солнце по ночам не видно.       — Почему? — не смущаясь своего любопытства, спросил Шастун.       — Потому что у нас и чувств не существует, — гаркнула Вероника, снова силой поворачивая его к себе, — Ещё раз дёрнешься, и я тебя свяжу! — пригрозила она.       И Антон поверил. Замер испуганной зверюшкой, уставился на неё во все глаза и замолк.       Девушка довольно прищурилась, щёлкая его по носу. Отложила в сторону одну коробочку, подтянула к себе другую, сменила кисточки и принялась размазывать новую прохладную фиговину по его лицу. Не на веках, но выше и дальше, к вискам. Явно вошла во вкус, вырисовывая что-то особенное, но намеренно перекрывала собой зеркало, чтобы Антон не смог увидеть промежуточный вариант.       Тот повздыхал, конечно, недовольно, но промолчал. И продолжил сидеть. И терпеть.       — Давай я тебе объясню, — покорённая его покладистостью, смягчилась Ника, — Никто не может доказать этого научно, но из самых глубин нашей истории известно, что вампиры не чувствуют любви, — медленно и плавно перешла на свой профессиональный, научно-медицинский тон, тем не менее, продолжая ловко орудовать кисточкой, — Мифы говорят о холодной, застывшей в жилах крови, биологи пытаются дискутировать об особом метаболизме мозга, философы размышляют, а есть ли у нас душа, но… Любви мы действительно не чувствуем.       — Как это возможно? — удивился Антон и, не поворачивая головы, бросил косой взгляд на притихшую женщину в углу, — Разве вы не любите своих детей?       — Антон, это другое, — тем же поучительным тоном ответила та, — Любовь к детям и семье — инстинкт. Любовь к жизни, любовь к красоте, любовь к себе — чистая физиология. Люди отличаются от животных разумом и необъяснимой любовью к случайному человеку, порой настолько сильной, что инстинкты и физиология замолкают. Вампиры в этом вопросе ближе к животным, — лукаво улыбнулась, подмигивая, — Почти всегда.       — Есть легенда, — важно подняла голову Ника, — Когда-то вампиры могли пить любую кровь, не разбирая источник. Без чувств, без ощущения насыщения мы были жестоки и неудержимы, — оскалилась, театрально нагоняя жути, но, когда Антон под её руками не поддался на обман и ни капельки не испугался, растеряла весь запал, продолжая уже менее воодушевлённо:       — Однажды обычный фермер вернулся домой и увидел бескровное тело своей жены на пороге. Убитый горем человек покончил с собой, а в ином мире, встретившись с Богом, попросил его усмирить вампиров. Создатель его услышал: добавил в кровь людей индивидуальные элементы, каждому разные, чтобы вампирам пришлось более бережно обходиться с теми, кто им подходит для питания, — остановилась на мгновение, вновь меняя кисточки и баночки с неизвестной косметикой, и наклонилась к Антону под новым углом, чтобы нанести более тонкие и изящные линии. Теперь она уже практически нашёптывала остаток истории ему на ухо, самодовольно замечая, как то начало краснеть:       — Но и этого ему показалось мало. Он создал на каждого вампира человека, идеально ему подходящего, и наделил исключительной любовью к нему. Чтобы мог он любить только своего донора. Чтобы любил горячо, ярко и так сильно, как никогда и никого. Чтобы вся боль, что он причинит своему донору, стала его личной болью. Наказанием за безупречную жизнь.       В комнате на долгие минуты установилось гнетущее молчание, только тихое шуршание кисточки по коже было слышно в замершем воздухе. Антон послушно подставил лицо под умелые движения, задумчиво нахмуриваясь, а затем осторожно спросил:       — И вы в это верите?       — Сложно верить в то, чего никогда не испытывал, — хмыкнула Ника, — Легенду, может, не каждый принимает за истину, но факт того, что вампир действительно испытывает крайнюю привязанность к своему донору — задокументирован и научно подтверждён. Поэтому, если связь возникает между двумя мужчинами, то это мало кого смущает.       — Когда нет чувств, нет и понимания того, что какие-то из них — неправильные, — поддакнула женщина из своего угла, не прекращая мягко и понимающе улыбаться.       — Если у вас нет чувств, а браки по договорённости, то почему вы так волновались, что Арс «упустит свой шанс» и женится на Геле?       Её улыбка медленно растаяла. Она выпрямилась на своём месте, сложила руки на коленях и потупила взгляд на чём-то, за пределами видимости человеческого глаза.       — Ты видел его, — будто бы неохотно произнесла она, — Он был несчастен и одинок, и мы понимали, что брак не сделает его счастливее. Новые обязанности могли только навредить. Ему нужен был толчок, но явно не такой.       — И что теперь?       — А теперь правильным толчком для него стал ты, — хлопнула Антона по плечу Ника, в противовес матери улыбаясь во все тридцать два и беззастенчиво сверкая клыками, — А право стать главой перешло ко мне.       — А Геля? — поднял на неё непонимающий взгляд Шастун, — Она же единственный ребёнок в семье? И, насколько я понимаю, кроме её семьи, никто больше не обладает достаточным статусом, чтобы представить нового главу. Тогда как… — осознание не сразу пробралось в его голову, но, стоило взгляду зацепиться за кокетливый и смущающе похожий на Арсов блеск светлых глаз, как парень тут же покрылся густой краской смущения, — О, Боже…       — Мне она всегда нравилась больше, чем братишке, — довольно оскалилась Ника.       — А дети?       — У нас наука давно шагнула далеко вперёд. Если захочешь, можем и вам с Арсом ляльку замутить.       — Не пугай его, — осадила дочь женщина, с добродушным смешком на губах рассматривая, как стремительно парень краснел всё сильнее и сильнее.       — Всё ещё с трудом верится, что это всё реально, — откашливаясь, не сразу вернул себе возможность говорить тот, — Разве не должно быть каких-то проблем на юридическом уровне?       — Вампиры очень сильно отделены от людей, Антон, — терпеливо в который раз объяснила Ника, — Ваши заморочки остаются у вас, а наш мир живёт по своим законам.       — И никто этого не замечает?       — А кто должен?       — Спецслужбы? Правительство?       — Там все наши, — отмахнулась она.       — А..? — Антон состроил страшно серьёзную мордашку, пальцем указывая вверх.       Вероника думала не дольше трёх секунд, легкомысленно отбивая:       — Он тоже наш.       — Вот почему он не стареет!       — Так, всё! — перебила их оживишуюся беседу женщина. Схватила дочь за руку и оттащила от зеркала, подкатывая к нему Антона прямо на кресле, — Полюбуйся на себя, дорогой.       И если ранее Антон не узнал себя, то сейчас он вообще не был уверен, что смотрелся в отражение.       Казалось, будто напротив него, в резной рамке из цельного дуба открылся портал в параллельную вселенную. В ту, где он был не человеком, а одним из вампиров.       На его глазах и далеко за пределами них сиял фиолетовыми и синими переливами перламутр теней. Крупные красные блёстки плотно облепляли веки, оттеняя зелёные глаза, а более мелкие, белые, сверкали яркими кристаллами на висках, удлиняя взгляд, превращая его в глубокий и сияющий лисий прищур. Крохотные узоры замысловатыми буквами вились по нижнему веку, переплетаясь между собой, и исчезали у носа, опускаясь по нему тонкими острыми полосками чёрной подводки.       Антон действительно не узнавал себя. Его глаза буквально сияли медным зелёным, как глаза неизвестного, никогда ранее не виданного мифического существа.       — Ого, — восхищённо выпустил из лёгких воздух Шастун, — Это тоже какой-то обычай?       — Вся церемония — сплошной обычай, — хмыкнула Ника, тоже рассматривая его отражение в зеркале, — Но это, пожалуй, самое странное. Не совсем понимаю, зачем нужно так тебя красить.       — Наверное, чтобы мои глаза выглядели хотя бы немного похожими на ваши, — задумчиво протянул Антон. Когда заметил, что его не поняли, уточнил:       — Ну, когда они светятся? Не знаю, что ты такое сделала, но сейчас кажется, будто мои глаза светятся почти так же, как и ваши.       Вероника нахмурилась, поворачиваясь к парню с искренним беспокойством на лице.       — Но у нас не светятся глаза, — проговорила она.       Не успела продолжить — в комнату ворвались швеи, адвокаты, журналисты и помощники священника, и вокруг закрутился такой круговорот шума и действа, что странный разговор потонул в волне торопливого волнения. Слишком много событий за пару дней; Антону было просто некогда запоминать такие мелочи.       А свадьба только начиналась.

***

      Стоило Антону зайти в комнату и закрыть за собой дверь, как его ноги окончательно отказались держать остальную часть тела на себе. К кровати Шастун подполз на коленях, забираясь на неё с трудом и громким стоном.       — Устал? — отложив книгу в сторону, поинтересовался Арсений.       — Ещё бы, — закатил глаза Антон, взъерошивая мокрые локоны волос, — У вас слишком много обрядов на «связывание» для пары, которая, согласно легенде, уже связана.       — А последний мне понравился, — невесомо навис над ним Попов, демонстрируя невероятно наглую ухмылку.       — Это тот, согласно которому меня связывают по ногам и рукам и отдают тебе, чтобы отнести в спальню? — не поднимая головы, произнёс Антон, глядя на партнёра настолько невпечатлённо, что ему бы смутиться. Только Арс в ответ оскалился пуще прежнего, довольный его страданиями. Антон несильно пихнул его в плечо, — Иди ты! Извращуга!       — Мог бы и спасибо сказать, — неохотно откинулся на подушки рядом тот.       — За что?       — За то, что развязал тебя, конечно. Согласно обряду, ты должен был оставаться связанным до конца ночи.       — Ужас какой. Даже думать не хочу о том, для чего этот обряд был придуман, — скривился Антон, — Надеюсь, теперь моим мучениям пришёл конец, и я могу спокойно поспать.       Конечно, ещё несколько часов назад сама мысль о том, чтобы быть связанным и беспомощным в руках Арсения, взбудоражила бы его, как минимум. Особенно после той откровенной сцены накануне вечером.       Но свадьба оказалась действительно выматывающей.       Красивая церемония в начале, с колоколами и ленточками, явно была какой-то древней обманкой для глупых и сентиментальных людишек. Всё, что происходило далее, напоминало Булгаковский бал Сатаны: Антона раздели до одной рубашки, обвязали красной нитью его шею, водрузили на голову венок из какой-то сухой пахучей травы и заставили стоять и поочерёдно здороваться с гостями, позволяя вампирскому любопытному носу почувствовать его запах.       А потом был помпезный банкет, танцы каждого желающего с человеческим женихом и несколько показательных поцелуев на камеру. Да, камеру, потому что каждое движение Антона и Арсения снимали какие-то местные документалисты — свадьбы с донорами случались не слишком уж часто.       В общем, к концу дня Антон настолько сильно устал, что, когда к нему подошла сестра Арса с мотком верёвки в руках и сказала, что ей нужно его связать для обряда, он не стал сопротивляться. Лёжа на диване, пока его руки и ноги крепко обвязывали специальным узором, Шастун был просто счастлив полежать.       И вот теперь он был в комнате. С трудом собравший силы, чтобы вымыться в душе, распаренный и красный, ничем не хуже, чем вчера — только гораздо более разнеженный теплом пара и мягкостью одеял, теперь он, наконец-то, мог заснуть.       — Вообще-то есть ещё один обычай.       Антон несчастно простонал, поворачивая голову к Попову и с трудом разлепляя глаза.       — Этот тебе понравится, — мягко улыбнулся тот, поднимаясь с подушек и принимая важный вид, — В первую брачную ночь вампир даёт донору право на одно желание.       — Чего? — поднялся вслед за ним Антон, возмущённо взмахивая руками, — А дальше ты типа не будешь мои желания выполнять? Всё? Это всё-таки рабство?       — Нет, — рассмеялся Арсений, — Брак весь состоит из желаний и исполнения этих желаний. Но разница в том, что дальше мы будем слушать друг друга и потакать друг другу по мере своих сил и в рамках своего мировоззрения, — улыбка растаяла на его лице в считанные мгновения, и он поднял на Антона холодный и невероятно ранимый взгляд, — А сейчас я не имею права не выполнить твоё желание.       В любой другой ситуации Антон был бы рад такому раскладу, имея под подушкой готовый список желаний. Но в этот раз всё было не так просто, и сознание настойчиво вопило о том, насколько подозрительно это выглядело.       Арсений за весь день ни разу не проявил интерес ни к одному свадебному обряду. Чаще всего он даже пытался отговорить окружающих от очередного унизительного «связывания», считая, что это всё глупости и пережитки далёкого прошлого. Так откуда взялась такая щедрость и приверженность традициям?       Видимо, дело было именно в самом обычае.       Сейчас Антон мог потребовать всё, что угодно. Он мог спросить про то, что его интересует, мог узнать все подробности той давней тёмной истории, мог пожелать, чтобы Арсений больше никогда ему не врал — вообще всё, что угодно, и вампир не смог бы ему отказать. Кажется, он даже рассчитывал на такой расклад, не готовый рассказать сам, но согласный, если его заставят.       Но Антон не собирался заставлять.       Вспоминая всё то, что ему сегодня рассказала Ника, он подумал о том, насколько это будет несправедливо по отношению к нему. Шастун мог не верить полностью в ту легенду, но он точно знал, что Арсений действительно испытывал не самые положительные эмоции в моменты, когда вспоминал о том, кем являлся. Он давил на себя, закапывал свою природу глубоко в подсознание, лишь бы не навредить, лишь бы сделать так, чтобы Антону было комфортно.       Антон нахмурился, вставая с места. Под пристальным взглядом Арсения он с трудом перекинул через него ногу и с усталым стоном сел верхом. Уставился глаза в глаза так пристально и цепко, будто и сам пытался загипнотизировать.       Молчал достаточно долго, чтобы вампир под ним взволнованно заёрзал, а затем тихо, но настойчиво произнёс:       — Я желаю, чтобы ты меня съел.       Арсений подскочил на месте, неаккуратно скидывая Антона с себя и поднимаясь на ноги. Шастун же остался лежать на постели, даже не попытавшись его остановить. Только перевернулся на спину, чтобы иметь возможность смотреть Попову в глаза.       — Надеюсь, ты шутишь, — наконец произнёс тот, нагоняя в голос так много стали и недовольства, что Антону пришлось поплотнее запахнуть на себе халат. И, видимо, его легкомысленная улыбка и слегка покрасневшие щёки не удовлетворили Арса.       Попов взорвался негодованием:       — Ты хоть понимаешь, о чём меня просишь?!       — Да, — слегка приподнимаясь на локтях, ответил Антон. Позволил мягкому банному халату слегка опуститься с плеч и с довольной улыбкой на лице проследил за тем, как Арсений вздрогнул, не отрывая взгляда от его шеи. Выгнулся, демонстрируя дрожащий от волнения кадык, а затем настойчиво поймал горящие неоном глаза и проговорил удивительно настойчиво:       — Хочу, чтобы ты забыл обо всех своих страхах. Хочу, чтобы ты вёл себя так, как должен вести себя голодный вампир. Хочу, чтобы ты отпустил все свои животные инстинкты и съел меня.       В следующее мгновение он оказался снова повален в матрас. Арсений навис сверху, не касаясь его, но рассматривая так жадно, что кожа под его взглядом горела. Он всё ещё выглядел недовольным, когда перехватил Антона за плечи и слегка встряхнул. Тот в ответ не мог пошевелиться, то ли от усталости, то ли от того напора, что Попов продемонстрировал.       — Так нельзя, — прошептал Арсений, со скрипом зубов сжимая челюсти, — Это очень опасно. Придумай что-нибудь другое.       — Хочу, чтобы хоть раз ты подумал о себе и своих желаниях, — упрямо продолжил Антон, закатывая глаза от ощущения, как усилилась хватка на его плечах, — Хочу, чтобы ты сделал со мной всё, о чём когда-либо думал. Хочу, чтобы ты не вздрагивал каждый раз, боясь мне навредить. Хочу, чтобы ты был тем зверем, которого всё это время прячешь внутри.       — Антон!       Сильные руки поднялись выше. Одна перехватила за шею, а вторая вцепилась в красные и горячие щёки, сдавливая их пальцами. Они словно жили отдельно от хозяина, но Антон слышал по лёгкому хриплому рычанию в его голосе, что тот и сам держался из последних сил.       Шастун перевёл на вампира тяжёлый осознанный взгляд. Постарался запомнить его таким: растрёпанным, красным, со светящимися неоном глазами и клыками, сверкающими из-под полуоткрытых в тяжёлом дыхании губ, — не потому что действительно думал, что Арсений сойдёт с ума и убьёт его, а потому что искренне считал, что красивее никого и никогда не увидит.       Антон без лишних слов повернул голову на бок, позволяя ладони Арсения закрыть себе рот, а затем призывно выгнул шею. Ощутил, как собственный пульс забился о чужие пальцы и громко сглотнул, снова закрывая глаза и окончательно расслабляясь. В теле не осталось ни капли сил, он действительно просто отдал себя в распоряжение Арсения, не способный не то что сопротивляться, а даже просто поднять веки.       Через дымку слабости он почувствовал, как тёплые руки обхватили его со всех сторон, а крепкий торс прижался к груди. Взволнованное биение чужого сердца ощущалось где-то в ушах, пока руки продолжали блуждать по бескостному телу, поворачивая его из стороны в сторону, щупая, потирая. Халат оказался скинут нескоро, к тому моменту вся кожа превратилась в розовый бархат, тёплый и жаждущий касаний.       Арсений не упустил ни кусочка.       Оплёл бледные веснушки узорами прикосновений, плотно покрыл своим запахом с головы до пят и раскалил до красна. Его присутствие ощущалось повсюду, он будто трогал всё и сразу. Антону даже в голову не пришло стесняться; так глубоко утонул в нежности, что, когда с него сняли бельё, он только довольно улыбнулся.       Краснеть сильнее было просто невозможно.       Наконец, шеи коснулись горячие губы. Антон коротко вздрогнул, тут же пойманный в тиски объятий. Влажное пятно на распаренной желанием коже ощущалось бодряще холодным. Но так было только до тех пор, пока Арсений не покрыл такими поцелуями абсолютно каждый миллиметр дрожащего горла. Медленно и плавно перешёл на плечи, несдержанно лизнув ямочку возле ключицы, а затем со сдерживаемым в груди рыком снова вернулся вверх, прокладывая быструю мокрую дорожку до челюсти.       Провёл носом вдоль, звучно втягивая воздух, и Антон открыл глаза, устремляя на вампира пьяный взгляд. Позвал едва слышно:       — Арс.       — Что? — ответил тот, расплываясь в нежной улыбке.       Шастун неожиданно ухмыльнулся, протягивая невероятно хитрым тоном:       — Попробовать меня я мог попросить и у Гели. Тебя же я попросил меня съесть.       Улыбка Арсения не пропала, но стала слишком зубастой и колючей. Он с тихим смешком навалился на Шастуна, крепко перехватил за челюсть и властно отвёл его голову в сторону, чуть ли не утыкая носом в простыни.       Антон затылком ощущал его давящий, полный превосходства и жадного восхищения взгляд. Он тут же несдержанно пропищал что-то невнятное, стоило зубам без какого-либо предупреждения впиться в кожу. Неглубоко, пока лишь с целью обезболить, но после долгих минут прелюдии каждое грубое движение ощущалось невероятно остро.       (И приятно.)       — Потом не жалуйся, что тебе неловко перед бабушкой обкусанным ходить, — прошептал на ухо Арсений. Хмыкнул, оставляя на мокром виске быстрый поцелуй, а затем ещё крепче перехватил его по рукам и ногам, обездвиживая окончательно.       Первый укус оказался бодрящим.       То ли яда было не так много, то ли за две недели Антон совершенно забыл о том, насколько это было больно, но крик невольно вырвался из груди, тут же задушенный широкой ладонью, а руки и ноги пришли в движение, будто забыв о том, что сил в них совершенно не было. Арсений не пытался успокоить и утешить: он давил каждый несчастный звук, железобетонно удерживал собой и не останавливался ни на мгновение. Кусал снова и снова, покрывая кожу кровоточащими ранками и следами от зубов.       — Вкусный, — мурлыкнул вампир, слизывая особо крупные капли, — Как всегда, невероятно вкусный.       Тут же оставил рядом ещё один укус, зажимая кожу зубами посильнее и подольше и слегка оттягивая её на себя. Отпустил только тогда, когда ему прямо в рот натекло так много крови, что он смог сделать полноценный глоток. С довольным стоном он приподнялся, бросая на дрожащего Антона нисколько не удовлетворённый взгляд. Тот больше не пытался вырываться, покорно лежал под ним в одной позе и сопел в подставленную ладонь.       — Ты знаешь, что, когда ты боишься, в твоём организме вырабатываются гормоны стресса? — проговорил Попов, поворачивая голову Антона к себе и одаряя его самым нахальным взглядом. Тот медленно открыл глаза и, наткнувшись на залитое кровью лицо, вздрогнул, часто заморгав. Вампир расплылся в ещё более хищной улыбке и грубовато стёр с его щёк дорожки слёз, — А знаешь, какие они на вкус?       Антон быстро отрицательно замотал головой, борясь с желанием облизнуть удерживающую его ладонь.       — Вот и я не знаю, — наклонился к нему Арсений, сверкая самодовольством, — Твоя кровь такая сладкая от возбуждения, что мне интересно, сможешь ли ты кончить только от того, как я ем тебя?       И, не дожидаясь, пока до Антона дойдёт весь ужас идеи, снова склонился над его тёплой, покрытой пятнами смущения коже. Теперь укусы были по большей части быстрые и поверхностные, хотя местами и кровоточащие, настолько крепкие, что Шастун едва заметно вскакивал, рефлекторно пытаясь уйти от боли. Арсений неизменно возвращал его на место, перехватывая за руки, вдавливая в покрывало и утыкая лицом в подушку. Крики сдерживать больше не хотелось, да и те стали всё чаще перерождаться в стоны удовольствия.       Белоснежное постельное бельё совсем скоро стало розовым и мокрым, а места на шее и плечах не осталось. Тогда Арс недовольно цокнул, критически оценивая проделанную работу, и, спустя мгновение, вздёрнул голову Антона вверх за волосы и впился в его влажные, призывно распахнутые губы жадным поцелуем.       Антон почувствовал, как по его подбородку потекло что-то вязкое, а во рту стало кисло. Только когда Арсений довольно заурчал, забираясь языком глубоко внутрь, он понял, что вампир прокусил ему губу. Та заныла в самый последний момент, от напора и невероятного удовольствия отодвинутая сознанием далеко назад. Вместе с ней до Антона отголосками боли добрались и бесчисленные раны на шее, плечах.       Каждый из укусов горел и пульсировал, от каждого из них вниз опускался невероятный жар, сворачиваясь в животе клубком онемения. Антон закатывал глаза, булькая в поцелуе слюной и задыхаясь от насыщенного наслаждения. Арсений сжимал его всё крепче, не позволяя не то что подрочить, а даже просто двинуться, потереться о залитые кровью простыни.       Когда его полностью удовлетворил глубокий поцелуй, вампир отстранился, продолжая удерживать человека за волосы, и с гортанным рычанием прошептал на красное ухо:       — В следующий раз, когда решишь меня провоцировать, вспомни сегодняшний вечер и подумай ещё раз.       — Ох, правда? — через силу ухмыльнулся Антон, переводя на Арсения слезливый, но полный ехидства взгляд, — И это ты меня съел? Больше похоже на перекус.       В следующую секунду его с новой силой вдавило в матрас, а острые зубы безжалостно вонзились в загривок. Арсений с громким, практически животным рыком сжал челюсти, уже даже не пытаясь слизать кровь, позволяя ей стекать по истерзанной шее вниз. Антон тут же взвизгнул, выгибая спину дугой, но Арсений удержал его, на каждую попытку вывернуться сжимая зубы крепче и не реагируя на слёзы и стоны. Оторвался только лишь затем, чтобы снова приникнуть к коже, оставляя ещё один укус, не такой болезненный, но достаточно глубокий, чтобы яд новой волной влился в уставший организм.       А затем ещё один. И ещё.       Когда он поднялся с Антона, тот уже не шевелился. Не стонал и не брыкался, только дышал тяжело и глубоко, несчастно мыча на выдохе.       А под ним расплывалось белёсое пятно влаги.       — Я почти и забыл, какой ты двинутый мазохист, — хмыкнул Арсений, переворачивая Антона на себя и с истинным самодовольством растирая потёки слюны и слёз по его лицу. А затем осмотрел его. Так плотоядно, так жадно и голодно, будто не напился крови на недели вперёд. Шастун проскулил куда-то вверх, ощущая, как член снова начал крепнуть, а вампир, заметив это, расплылся в широчайшей улыбке, — Посмотри на тебя, так кажется, будто на сегодня хватит, но, видимо, ты ещё более развратный, чем я ожидал, — приник к кровоточащим губам в сладком, нежном поцелуе, после чего контрастно грубо сжал щёки и слегка встряхнул безвольную голову, обращая на себя мутный взгляд Антона, — Хочешь, чтобы я на тебе живого места не оставил? Это легко исполнить. Но даже не надейся, что я помогу тебе с твоей проблемой. Сегодня я тебя только ем.       И опустился вниз, переходя укусами с ключиц на грудь.       Сжимал зубы не так сильно, как на шее, а крови пускал и вовсе немного, но не упускал ни кусочка красной, распаренной кожи, планомерно покрывая её узором ран и засосов.       Особое внимание уделил нежному местечку под четвёртым ребром, где совсем рядом заполошно билось сердце — его он тщательно вылизал, не повреждая целостность покрова, а лишь оставляя огромный яркий засос. Затем перешёл короткими укусами выше, возвращаясь к проигнорированным соскам, и на них задержался подольше, попеременно то игриво сжимая их зубами, то успокаивающе целуя — слишком уж ярко Антон реагировал в ответ.       Когда весь торс Антона покрылся пятнами подтекающей крови и полукруглыми следами зубов, Арсений нагло ухмыльнулся ему в лицо, поднимаясь в считанных сантиметрах от истекающего смазкой члена. Рывком перевернул Антона на живот и тут же оставил новый крепкий укус на заднице.       Антон вздрогнул, лягнув его ногой, за что тут же получил унизительный шлепок и уткнулся в подушку, давя в ней настолько же унизительный стон.       На бёдрах Арсений оставлял свои метки с особым удовольствием.       Им не двигал больше голод, теперь он слизывал кровь лишь для того, чтобы провести широкую дорожку слюны по горящей коже, под конец подхватывая её в складку и зажимая между зубами. Он так влился в процесс, что отмечал реакцию Антона только где-то на периферии сознания, кажется, всерьёз намереваясь покрыть его всего собой. И если на груди он ещё старался слегка сбавить напор, опасаясь травмировать соски и чувствительные пучки нервов и сосудов, то на бёдрах он желал оторваться по полной, кусая с такой силой, что челюсть скоро заныла от усталости.       Антон время от времени ещё взвизгивал и постанывал, но под конец абсолютно выбился из сил, не способный ни сопротивляться, ни отвечать на скудную ласку благодарностью. Все его мысли сконцентрировались на гораздо более болезненном возбуждении, нежели на укусах, что из-за огромной концентрации яда в крови почти не ощущались.       Ни потереться, ни тем более опустить руку между ног Антон не мог. Он так сильно устал, что единственной стимуляцией, которую он получал, оказались крошечные прокатывания по простыне вперёд, когда Арс хватал его за зад и сжимал для собственного удобства.       Когда всё тело стало окончательно нечувствительно, когда в голове не осталось ничего, кроме белого шума и отдалённого довольного порыкивания вампира, когда Антон окончательно потерялся в пространстве и времени, его снова перевернуло на постели.       Арсений пристроил его на бок, перехватывая одной рукой за шею, а второй поперёк живота. Между ног стало влажно, и Антон с запозданием понял, что это была смазка. Попов плотно прижался к нему сзади, протискиваясь своим возбуждением между искусанных бёдер, а затем ласково боднул носом висок.       — Ещё чуть-чуть, мой сладкий, — пророкотал он, стискивая Антона сильнее, практически перекрывая ему воздух, — Ты справишься, правда? Ты такой вкусный мальчик, конечно, ты справишься. Я тебя так люблю.       Антон задушено проскулил, выгибаясь в его руках. Из последних сил он сжал бёдра плотнее, ощущая, как Арс начал двигаться. Сначала медленно, размазывая смазку, смешанную с кровью, по коже, а затем всё быстрее и быстрее, бесстыдно позволяя пошлым шлепкам разноситься по комнате и за её пределы.       — Сладкий, такой сладкий, — торопливо шептал Арсений, губами неразборчиво тыкаясь то в висок, то в ухо, с трудом находя губы, но издевательски не оставляя на них поцелуй. Задышал особенно глубоко, застонал особенно низко, прокатывая на языке изо рта в рот:       — Всегда сладкий. Для меня. Ты только мой, правда? Теперь ты только мой. Навсегда.       — Да, — сипло ответил Антон, цепляясь за его руки своими дрожащими пальцами из последних сил, — Навсегда.       И, когда он почувствовал горячую влагу между ног, а Арсений за спиной взрыкнул в последний раз, чувствительно цепляясь зубами за мочку уха, Антон с коротким вскриком кончил. Его тело окончательно ослабло, а разум отключился, оберегая от той тонны боли, что таила в себе эта ночь.       Антон ещё некоторое время лежал безвольной кучкой костей и мяса на постели, замечая только то, как его бережно переворачивали, осторожно протирали и ласково укутывали. А затем его глаза закрылись, и сон начал накатывать стремительно и быстро.       Засыпая на горячем плече Арсения, ощущая, как тот натурально мурчит ему на ухо нежности, Антон решил, что будет почаще его провоцировать.