Сказки волчьей Луны

Соперничая с белизною снега, Упавшего с небесной высоты, У дома моего Везде на сливах зимних Цветут сегодня белые цветы. Якамоти Отомо

      Хачжин доедала ещё теплый ванильный кекс, пока пирамидка точно таких же лежала на фарфоровой конфетнице напротив. Кажется, в последний раз она так наслаждалась едой в далеком детстве, когда мама упаковывала им с братом домашние онигири в школу. Лим Суен поблагодарила домработницу за свежие цветы из оранжереи от которых вся столовая превратилась в маленький сад, и передала ей уже пустую кофейную чашечку. — Это весь Ваш завтрак? — вырвалось у Хачжин раньше, чем она успела подумать, вежливо ли задавать этот вопрос. Госпожа Лим виновато улыбнулась, отчего в уголках её глаз появились маленькие морщинки. — У меня есть ужасная привычка пропускать завтрак. Я привыкла вставать рано, чтобы приготовить еду для мужа ― обычно утром я готовлю ему сама ― а о своем постоянно забываю, ― она небрежно махнула рукой. ― Это не важно. Идемте, Хачжин. Я ведь могу Вас так называть? — Да, разумеется…- неуверенно кивнула Хачжин. Уже поднимаясь из-за стола, она благодарно поклонилась горничной. — К обеду приготовьте лосося на пару, маринованные яйца и овощи на гриле, — негромко отдала распоряжение Лим Суен и сделала знак Хачжин следовать за ней. Девушка сделала глубокий вдох. Она мысленно приказала рукам перестать дрожать: ещё не хватало сделать из госпожи Лим Джокера в первый день работы. Они вернулись в спальню. Хачжин невольно залюбовалась кремовыми узорами утреннего солнца в складках балдахина. Лим Суен отогнула край халата и опустилась в кресло напротив туалетного столика, пока девушка раскладывала на нем недавно приобретенную палетку, тональный крем и кисти. Одна из них откатилась влево и ударилась пластиковым кончиком о баночку для крема. Звук был таким звонким, что Хачжин невольно отвлеклась и застыла. Узнаваемая золотая гравировка тонкой работы, бежевая палитра и узнаваемым перламутровым оттенком...стоимость этого крема еще год назад насчитывала около миллиона вон за единицу. — Хачжин, почему Вы стали заниматься макияжем? — А? Я...— Хачжин старательно пыталась скрыть смущение от того, как она пялилась на крем не менее двух минут. Боже, если бы в мире косметики существовал музей...Хотя нет, в этом случае, The Whoo стали бы его основателями. — Я хотела быть полезной людям, но умела только рисовать. Это был неожиданный вопрос. Обычно новые клиенты начинали с допроса о её образовании, профессиональных предпочтениях или, на худой конец, с целей на будущее. Но о таком не спрашивали никогда. Вот почему она почти не думала над ответом. — Это один из мох любимых брендов...— конечно, ее интерес не остался незамеченным Лим Суен. — Несколько лет назад они обращались ко мне за консультацией. — Неудивительно, — вырвалось из Хачжин. — Что? — Простите, я имела ввиду, что это неудивительно, так как...концепция бренда строится на легенде о редком рецепте косметики на травах, дарующей своему обладателю вечную молодость. Считается, что такой эффект достигается, благодаря правильной пропорции ингредиентов и способе ферментации трав, и до наших дней еще никому не удалось узнать эти секреты. Впервые этот рецепт открыли, кажется, в древнем Китае, а потом его использовали, чтобы приготовить крем для императорской семьи в Корё. Вот почему свою лучшую коллекцию они назвали "История императрицы". Лим Суен кивнула ей со сдержанной, ласковой улыбкой. — Все так. Глубокое погружение не только в свою профессиональную нишу, но и в культуру продукта — очень ценное качество для визажиста. Что же касается крема — можете пользоваться всем, что видите на этом столе. — Правда? Вы не шутите? — получив одобрительный кивок, Хачжин все еще не могла поверить своему счастью. Хачжин тратила большую часть своей зарплаты, чтобы у ее клиентов не было повода жаловаться на некачественную работу; она внимательно изучала рынок, комбинировала проверенную классику с инновационными новинками, даже, если ради них приходилось неделями сидеть на рисе с водой. Но посмотреть в сторону The Whoo она не смогла бы, даже если бы пришлось клонировать почку десять раз, и продать все до единой. И потому прикоснуться к этому крему для нее было чем-то сродни глотка вина из Голубого Дома для бродяги со стажем тридцать лет. Открыв тяжелую баночку, она прислушалась к аромату. Цветки ансама, экстракт дягеля, материнский женьшень и...что-то еще, едва уловимое. Почему-то ее не отпускала уверенность, что она точно знает эту ноту, но та бессовестно ускользала от нее, спрыгнув с кончика мысли. — Так Вы художница? Черные, как сурьма, ресницы взметнулись вверх — Лим Суен внимательно изучала собеседницу. — По образованию я историк. Но в архивах работы не было, и поэтому… — Хачжин нанесла несколько капель увлажняющего крема на пальцы, чтобы сделать первый слой. — Я закончила курсы визажистов и устроилась в магазин косметики. А потом появились мои первые модели…на рекламу денег не было, поэтому сарафанное радио очень пригодилось, ― девушка с удовлетворением наблюдала, как спонж превращает сливочные капли в нежное сияние на коже. ― Для меня косметика — это не просто краска или маскировка, а способ поговорить с самим собой, увидеть свою красоту. Не только внешнюю, но и внутреннюю. — Значит, Вы стремитесь сделать людей счастливыми? Блестящие кристаллики в бутылочке с тональным средством танцевали и переливались, пока Хачжин подбирала нужные слова. Я пыталась, но… — Иногда счастье одних людей оборачивается несчастьем для других. Лим Суен едва заметно кивнула и не стала задавать лишних вопросов, за что Хачжин была ей очень благодарна. В тот день ей казалось, что она сделала самый лучший макияж в своей жизни. Персиковые румяна как нельзя лучше подчеркивали выразительные глаза Соха, полные искреннего восхищения и радости. Хачжин нанесла на её губы свой любимый блеск и завершила образ темно-серебряными стрелками под перламутровыми тенями. Соха благодарно обнимала её, и крохотное помещение магазинчика точно так же было заполнено солнечным светом. От которого через пару минут стало душно. Хачжин выронила телефон, прижимая руку к тому месту, где больно и непонимающе забилось сердце. Так больно, что казалось, она вот-вот потеряет сознание. Но сознание не терялось, а картина перед глазами, в которой Соха о чем-то щебечет в объятиях Соёнга, никуда не исчезла. Только потом она увидела паутинку трещин на экране телефона — на их совместной фотографии. Какая ирония Хачжин заставила воспоминания уйти обратно, в самые темные углы своей души, пока наносила темно-коричневую тушь на ресницы Лим Суен. В прошлый раз эта ностальгия стоила ей панической атаки. Нужно было как-то отвлечься: — Госпожа Лим, Вам нравится собирать травы? — Вы про тот беспорядок на зеркальном столике? ― Суен слабо усмехнулась, и пушистая кисть Хачжин прошлась по ямочке на её щеке. ― Я делаю лекарственные амулеты… Готовлюсь к Рождеству. — Это что-то вроде хобби? — Хобби… — задумчиво повторила её собеседница. — Скорее традиция моей семьи, той, где я выросла. Мой отец был аптекарем, но его всегда интересовала наука о сборе трав. Он верил, что в мире есть лекарство от любой беды и болезни. Важно только знать, где искать. И он искал их повсюду. Ему хотелось помочь, как можно большему количеству людей. Лим Суен умолкла, и комната наполнилась грустной тишиной. Хачжин не хотелось разрушить её своей бестактностью, и потому она продолжала работу молча. Но теперь первой снова заговорила Суен. — Вы тоже интересуетесь травами, Хачжин? Или травы интересуются мной… — Ну, не так давно я…была некоторое время в больнице. Все обошлось, к счастью, ― торопливо добавила девушка на её беспокойный взгляд. ― С тех пор во мне появилась какая-то потребность к изучению агростологии и фитотерапии. Ну, знаете, бывает, что после каких-то потрясений люди немного меняются. Поэтому меня заинтересовали Ваши пучки. То есть, амулеты…извините. Лим Суен некоторое время обдумывала её слова, и Хачжин успела мысленно сделать себе выговор за болтливость. — В таком случае, если хотите, могу рассказать Вам о том, что знаю сама. — Что? — Хачжин едва не выронила палетку со скульптором. — То есть, это было бы замечательно, госпожа Суен. Я закончила. Пожалуйста, посмотрите. — Я и не сомневалась в твоих способностях, ― сдержанно заметила Лим Суен, вглядываясь в миниатюрное зеркало с тонкой резьбой, но в её глазах загорелось то воодушевление, которое всегда откликалось в душе Хачжин ликованием — у неё снова получилось сотворить маленькое чудо. — А теперь подождите меня здесь несколько минут. Мне нужно переодеться, а потом мы с Вами поедем в компанию. При мысли о «дружелюбии» местных моделей радостное настроение Хачжин пошло на спад. Однако выбора не было — с печатью от Диор шутить не принято.

***

Когда обитые деревом и шелком стены сменились на серебристо-белый минимализм офисных помещений влиятельного конгломерата, Хачжин снова почувствовала себя маленькой девочкой, попавшей во взрослый мир по ошибке. Но рядом с Лим Суен и её безапелляционным «позвольте представить Госпожу Го Хачжин, моего личного визажиста» напыщенные офисные клерки становились кланяющимися и улыбающимися болванчиками, и само здание будто склоняло свою величественную голову перед первой леди Хансан. — Я попросила Бэкхена показать Вам рабочее место, — сказала Лим Суен, когда они остались одни в светлом офисе, наполненном цветами. Где-то на сороковом этаже. — Но он как всегда живет по каком-то своему графику. Придется немного подождать. Мы можем пока выпить кофе, я сейчас кого-нибудь попрошу его принести. — О, я могу сходить! — поклонилась Хачжин. — Если Вы позволите. Ей и так было ужасно неловко от такого повышенного внимания к своей персоне. — Благодарю Вас, Хачжин… И, если не трудно, захватите стакан воды — мне нужно выпить лекарство. — Да, разумеется. Хачжин поклонилась и направилась, куда глаза глядят, хотя такой расчет мог привести к тому, что кофейню она найдет к будущему Рождеству. Тем не менее, небеса оказались к ней благосклонны, и родной запах свежемолотых зерен привел её по адресу. Наверное, и вправду не стоило переживать. Окончательно успокоившись, Хачжин в очередной раз повернула налево, стараясь успеть до того, как сливочная пенка рафа окончательно осядет, но, к сожалению, пенке не суждено было долго прожить. Хачжин вздрогнула, когда поднос резко толкнул вылетевшего из ближайшей к ней двери джентльмена прямо в винный галстук, и секунду спустя она наблюдала, как бежевое пятно гордо и неумолимо расползается по белоснежной рубашке. Наступившую тишину нарушало только тихое звяканье опрокинутой на блюдце керамической кружки. И хуже, чем эта картина могло быть только лицо человека, которое находилось выше. Нет. Это ночной кошмар. Только. Не. Это. — Это…ты… — потрясенно прошипел Чонгмин, когда первый шок прошел, а рубашка достаточно промокла. — Это я, но я… Вернее, простите, господин Хан, я только… — а, собственно, в чем она виновата, чтобы так нелепо оправдываться сейчас? Все наставления Хоашин тут же вылетели из головы, и Хачжин сделала шаг назад, расправив плечи. ― Я только несла кофе для госпожи Лим, а Вы несетесь, как сумасшедший и едва не сбили меня с ног. А ну, дайте пройти! Уверенно вскинув голову, Хачжин прошла мимо растерянного от такой наглости юноши и устремилась вперед, досадуя, что её любимому рафу выпала такая печальная доля. — Госпожа Лим, очень прошу прощения, но Ваш кофе остался на рубашке…господина Хан Чонгмина, ― уже в кабинете остатки уверенности покинули её вместе с окончанием фразы, потому что президент компании как раз передавал Лим Суен какой-то документ. Хан Дэсон слегка поднял брови на её реплику и поднес ладонь к губам, явно скрывая улыбку. — У Вас необычные методы общения, госпожа Го. Хачжин на секунду закрыла глаза. Она думала о том, что закончится быстрее ― рубашки Чонгмина или терпение его отца, но ситуацию спас вошедший Бэкхен. — О, Хачжин, здравствуй! — искренне улыбнулся он девушке, и на сердце стало спокойнее. — Готова творить красоту вместе со мной? «Ты даже не представляешь, как…», ― уныло подумала Хачжин. — Конечно, господин Хан. — Тогда идем, — Бэкхен открыл перед ней дверь, пропуская вперед. Гримерки для моделей примыкали к вечернему залу на пятнадцатом этаже, где часто устраивались модные показы или презентации новых ювелирных коллекций ― в этом случае подиум частично демонтировали и заменяли зеркальными витринами. Такие мероприятия сопровождались литрами шампанского и холодными устрицами, а ещё отдельной неприязнью Кьянвана и его братьев, потому что сливки общества норовили устроить смотрины для своих дочерей. Все это Бэкхен объяснял по дороге к лифту, пока она нервно оглядывалась по сторонам. И все же теперь идти по коридорам ей было намного спокойнее, на случай ответной засады от Чонгмина. Ближайший показ должен был состояться через неделю, незадолго до ежегодного рождественского бала. И всю эту неделю моделей ждали съемки для промо, а Хачжин ― хаос из кофе и сложного макияжа. К концу дня от фразы «мне смоки-айс и побыстрее» у неё уже дергался глаз. Когда последняя модель в насыщенном шлейфе духов вышла из гримерки, девушка обессиленно упала на первый попавшийся стул. Ей очень хотелось увидеть Хоашин, но она не представляла, как её найти, да и совершенно некогда было написать смс. Зато недалеко от гримерной комнаты она успела заметить выход на улицу ― что-то вроде круглого балкона, на котором, судя по пустым горшкам, летом выращивают какую-то зелень. Убедившись, что снаружи коридор пуст, Хачжин выбралась из комнаты и направилась к заветной двери, которая оказалась незапертой. В этом году ноябрь штормило, как в лихорадке: то знобило промозглыми ветрами, то согревало неожиданным теплом. И сегодня вечер выдался спокойным и безветренным. Положив руки на гладкие перила, Хачжин вглядывалась в иссиня-черный купол неба с дымовой завесой облаков и абсолютным отсутствием звезд. Внезапно она услышала щелчок открывающейся двери. На балконе появился Хан Кьянван, и его затуманенный мыслями взгляд сменился растерянностью: судя по всему, для него встреча стала такой же неожиданностью, как и для Хачжин. — Господин Хан? — Госпожа Го? Рад встрече, — кивнул он девушке, подходя ближе. — Я как раз вас искал. — Правда? Извините, сюда, наверное, нельзя заходить, — Хачжин тревожно мяла в руках пластиковый стаканчик из кулера. — Ну, если сюда никто не приходит, это не значит, что сюда нельзя приходить, ― Кьнван сложил руки на груди и весело посмотрел на Хачжин сверху вниз из-под челки. Девушка оставила в покое несчастный стаканчик и снова приблизилась к перилам. — Как прошел Ваш первый день? — спросил Кьянван, снова вернувшись к изучению горизонта. — Он был…продуктивным, благодарю Вас. — А если совсем честно? — И утомительным. — Тогда я за Вас спокоен, ― кивнул Кьянван. — В этой компании сложно долго продержаться, если не уставать. — Вы бы хотели, чтобы я осталась здесь? — Хачжин прикусила язык, но слова, порожденные типично женским любопытством, уже слетели с губ. — Чонгмину в Вашем присутствии намного веселее, чем обычно. Я встретил его сегодня…с кофе, ― уголки его губ дрогнули, и Хачжин не смогла сдержать виноватый смешок. — Кстати, это я должен перед вами извиниться, от его имени. Хачжин несколько раз моргнула, пытаясь понять, не ослышалась ли она, когда её взгляд упал на серебряную заколку тонкой работы в его руках, украшенную рубиновыми ягодами и белыми нефритовыми лотосами. — Вам ведь было дорого то украшение, которое разбил мой брат? — Кьянван протянул ей заколку с мягкой улыбкой, но его глаза оставались серьёзными. — Это был подарок близкого мне человека, которого уже нет в живых. Моего брата. Перед глазами девушки пронеслись кадры с её двадцать первого дня рождения. Температура, отмененная в последний момент праздничная встреча с друзьями, дождь за окном, и вдруг Ёнгчжин, мокрый насквозь, потому что в куртку он спрятал ещё горячий бумажный пакет с жареной курочкой и её любимым виноградным соджу, а ещё во внутреннем кармане его пиджака притаилась гирлянда с их совместными фото из полароида. И потом, пока Хачжин уплетала куриное крылышко, он незаметно вставил заколку с белым цветком в её волосы. — Теперь ты должна быть такой же сильной и прекрасной, как этот лотос, который, пусть и живет среди тины, но никогда не теряет своей белизны. Она сделала вид, что внимательно рассматривает башню Намсан, но Кьянван успел заметить, как несколько капель сорвались с её ресниц и исчезли в иллюминации вечернего города. И почему-то её печаль, такая понятная и искренняя, отозвалась в его сердце собственной, давно уснувшей под колыбельную долга. — Тогда он, наверное, был бы рад тому, что ваше воспоминание вернулось к вам, пусть и другим путем. — Но она… — Хачжин тихо всхлипнула. — Она ведь очень дорогая, господин Хан. Я не могу это принять. — А принять мою дружбу Вы можете? Хачжин почувствовала, как боль, уже готовая обернуть свои щупальца вокруг её сердца, вдруг затихла. И весь Сеул как будто замер, вместе с бесшумным танцем нескольких снежинок, мерно опадающих с прохладного неба. Одна из них упала на тыльную сторону её ладони и растаяла. — Вашу…дружбу? — Если Вы не хотите принять заколку в память о Вашем брате, то она может стать символом нашей дружбы и, как я надеюсь, плодотворного сотрудничества. Тем более, в компании есть традиция дарить что-нибудь к Рождеству из наших украшений каждому сотруднику. — Но у меня…у меня нет для Вас подарка. Совсем, — снова растерялась Хачжин, ощущая холод от металла на своей руке. — Вы уже сделали мне подарок, госпожа Го. Я никогда не встречал первый снег в компании, ― Кьянван окинул взглядом её плечи в тонком свитере, и на его лице отразилось беспокойство. — Господин Хан! — дверь снова открылась, и на балконе появилась миниатюрная сотрудница в твидовом пиджаке. — Прошу прощения, но госпожа Лим просила Вас зайти к ней, по возможности побыстрее. — Я скоро приду, ― Кьянван дождался, пока девушка скроется с глаз, и внимательно посмотрел на Хачжин. — Вам бы тоже не мешало вернуться, госпожа Го. Не хватало ещё отправлять Вам курьера с лекарствами. — Я в состоянии сама о себе позаботиться, — буркнула Хачжин, но отчего-то на душе стало светлее. — Уверен, Вы вообще много, чего можете. Хачжин разрешила себе ещё несколько минут понаблюдать за снегопадом и пока ещё не осознанной радостью на душе. Удивительно, но раньше всегда было наоборот. Любая её радость омрачалась болью, и она уже понемногу начинала бояться хороших новостей. Но не сегодня. «Ёнгчжин, значит ли это, что у меня получается идти дальше? Ты ведь, наверное, очень счастлив там, и поэтому не хочешь возвращаться? А теперь хочешь научить меня?.. " — мысленно прошептала она, пока снег кружился вокруг неё и возвращался обратно, к засыпающим небесам.

***

— Значит, они действительно возвращаются? — холодно спросил Кьянван, откидываясь на черное кресло в огромном кабинете отца. — Что-то я не вижу радости на твоем лице по поводу возвращения матери. — Дэсон, пожалуйста… — прошептала Лим Суен, положив свою маленькую ладонь на руку мужа. — Кьянван, я понимаю, что в прошлом у вас с госпожой Ю и братом были некоторые разногласия, но… — Некоторые разногласия? — черные глаза угрожающе блеснули. — Он чуть не пустил всю компанию под откос, а вместе с ней и экономику Кореи. — Ты тоже любишь рисковать, — Хан Дэсон окинул сына предупреждающим взглядом. — Ты всегда будешь его оправдывать? Может мне прямо сейчас передать ему акции? — Да, буду. — Кьянван, мы совсем не об этом, ― мягко перебила его Суен, сжав ладонь чуть сильнее. ― К тому же, это больше формальная встреча, и Ари обещала тебе помочь. Кьянван прикрыл глаза, пытаясь справиться с гневом и обидой. Динхван был его единственным старшим братом и единственным человеком его семьи, который питал к нему очевидную неприязнь и не скрывал её. Он был любимцем их матери, наравне с Йонгваном, Кьянван — любимцем отца. Апогеем стал их последний разговор, когда Дэсон прямо заявил бывшей жене, что его преемником станет или Кьянван или никто, и тогда она сказал, что… При вспоминании об этом ему до сих пор хотелось выть. «Теперь у меня стало на одного сына меньше» Конечно, Хан Дэсон не отрекся от Данхвана, он продолжал материально его поддерживать и сохранил за ним должность управляющего одной из дочерних компаний, даже после того, как тот, сославшись на то, что его обманули, чуть не слил мошенникам секретные данные о сотрудниках корпорации «Хансан». Только малышке Ари вместе с госпожой Лим удавалось удерживать хотя бы формальный мир, когда Дэсон приглашал старшего сына на семейные торжества. Ари была приемной дочерью Ли Тиен, его сестры. В шестнадцать лет её угораздило влюбиться в Кьянвана, да ещё и выдать себя с головой. Повзрослев, Ари стала достаточно жесткой и высокомерной, чтобы поставить на место всякого, кто осмеливался над ней смеяться, а ещё достаточно умной и влиятельной, чтобы построить себе карьеру в империи Хан и подружиться с названными братьями. Однако её многочисленные ухажеры смогли скрыть правду от всех, кроме самого Кьянвана. Вот почему, несмотря на свою привязанность к сестре, он от души желал, чтобы она оставалась в Америке. — Когда они приезжают? — За пять дней до бала, во вторник, ― Лим Суен с тревогой смотрела на Кьянвана. Её сердце сжималось при мысли о том, что мальчики могут поссориться. Но ещё больше она переживала вот в такие минуты, когда вместо него говорила его старая боль, за которой Кьянван так старательно прятал тоску по любви — Ты же придешь? — Как будто у меня есть выбор, — бросил Кьянван и поднялся с кресла. — С Вашего позволения, пойду. У меня ещё есть дела.