Сказки волчьей Луны

В ярких румянах, свежей сурьме, из красного вышла дворца. Еще за глухою дверью весна, и в блеклом саду печаль. Тихо в восточный дворик идет гроздья цветов считать. Чжу Жуй, эпоха Сун

Где-то через две недели после разговора с заместителем генерального директора компании «Хансан» Сон Донгу в приподнятом настроении шагал к самому генеральному директору по наливному полу, напоминающему мрамор дворцов, в длинном коридоре компании на двадцать седьмом этаже, и бережно сжимал в руках сундучок из розового дерева. Филигранной работы часовой механизм синих и охровых оттенков, который каждый раз, стоило большой стрелке достигнуть часа с номером два, проигрывал перед смотрящим очаровательную сценку над циферблатом с нефритовыми фигурками влюбленных на цветочном лугу. Они танцевали, то приближаясь, то отдаляясь, а потом створки закрывались, и время продолжало свой ход. Часовщик знал, что Кьянван угадал с подарком, и Хан Дэсон и госпожа Лим, очень любили эти часы. Вот почему CEO «Хансан» был в таком бешенстве, когда одна из горничных случайно пролила на часы воду, и механизм встал. Створки больше не открывались, влюбленные исчезли, а госпожа Лим едва не плакала, но не позволяло воспитание. Она с трудом смогла успокоить разъяренного мужа и убедить его не увольнять несчастную девушку. К счастью, для «звездочета» Донгу, как он в шутку называл себя, не было ничего невозможного в том, что касалось времени. Ну, или почти ничего. Часы показывали пять часов утра. Господин Хан любил вставать засветло и начинать работу в абсолютной тишине, пока почти ни одного сотрудника, не считая круглосуточной охраны, не было на рабочем месте. Зевнув, Сон Донгу перехватил сундучок поудобнее и робко постучал в дверь. После решительного «Входите!» он зашел внутрь, улыбаясь каким-то своим размышлениям. Хан Дэсон, одетый в строгий деловой костюм, как и всегда, внимательно изучал какой-то документ и поприветствовал гостя коротким кивком, так и не удостоив взглядом. ― Доброе утро, господин Хан. С большой радостью сообщаю, что часы полностью исправны и работают лучше прежнего! ― сообщил мастер после низкого, насколько позволяла его ноша, поклона. ― Это очень хорошо, благодарю, господин Сон. Можете поставить их вон там, рядом с креслом. Облегченно вздохнув (не слишком громко, разумеется), часовщик аккуратно установил сундук на зеркальный круглый столик и скромно примостился рядом на кожаное кресло. ― Должно быть…― с усмешкой продолжил господин Хан, не отрывая внимания от записей. ―…придворному звездочету не пристало заниматься такими глупостями, как ремонт нефритовых куколок, Вы уж меня простите. Сон Донгу изумленно поднял голову. ― Ваше Величество! ― выдохнул он, моргая блестящими от слез глазами. ― Вы…помните? Хан Дэсон, наконец, отложил бумаги в сторону и посмотрел на старого друга с таким привычным для него величием и мудростью, что все сомнения мгновенно испарились. Перед ним сидел первый император Корё. ― Рад видеть тебя живым и здоровым, Чжи Мон. ― Ваше Величество…― Сон Донг встал с кресла на колени и припал головой к земле. ― Ну, что ты, что ты…― Хан Дэсон тоже поднялся и протянул часовщику руку. ― Мы же не в десятом веке, в конце концов. Сон Донгу с пониманием закивал и поднялся, крепко опираясь на его ладонь. ― Всю свою жизнь, пока правил Корё, просил небеса о двух вещах…― Хан Дэсон прошел к окну, в котором кончик башни Намсан заблестел золотом от рассветного солнца. ―…если удостоюсь ещё одной жизни, то увидеть всех, кто дорог сердцу и ничего не забыть. И небеса услышали меня, как видишь. Он отвлекся от панорамы и вернулся к столу, попутно нажав на кнопку вызова, и заказал два кофе в кабинет. ― Не могу пить другой чай, кроме того, что готовит моя Суен, ― с улыбкой пояснил он. ― Память о целой жизни ведь очень нелегкое бремя… Почему же, Ваше Величество? ― Ты прав…― император замолчал, глядя куда-то сквозь стены, затем продолжил ― …это бремя, но и ответственность. Я не хочу повторять свои прошлые ошибки, не имею на это право. Сон Донгу понимал, о чем шла речь. Бизнес-кланы Кореи в настоящее время влияли на президента страны едва ли не больше его собственных принципов, поэтому формально Хана Дэсона можно было назвать, если не императором, то точно его серым кардиналом. Размышляя об этом, часовщик зрительно наткнулся на содержание того документа, который так привлек внимание Хана Дэсона, и внутри у него похолодело. ― Ваше Величество, Вы действительно намерены… ― Что именно? ― … заключить брак Вашего сына и госпожи Хванбо? ― В этих стенах её знают под моей фамилией, ― предупредительно исправил его император.― Да, намерен. ― Но ведь госпожа Хэ Су, вернее, ― Сон Донгу нервно мял в руке платочек с вышивкой, который становился все более влажным. ― Го Хачжин может… ― Из-за неё Со чуть не отказался от трона, Чжи Мон, ― в его голосе прорезалась сталь, и у бедного часовщика упало сердце. ― И, судя по тому, что мне известно, пока рядом с ним была Енхва, он становился самым влиятельным и мудрым правителем за всю историю нашей страны. Да и кроме того…― мужчина тяжело вздохнул, опускаясь в кресло. ― Я разрушил семью этой девочки. И мой долг сделать все, чтобы позаботиться о её благополучном будущем. ― Ваше Величество, ― как и десять веков назад, звездочет осторожно подбирал слова, словно стоял не в офисном кабинете с евроремонтом, а в отполированных холодом залах дворца Токсогун, где любой неверный жест мог лишить жизни в одночасье. ― Я всецело понимаю Ваши чувства и уважаю Ваши дальновидные решения. Однако, я имею смелость возразить, что не «кровавым правителем» его сделала вовсе не госпожа Хванбо Енхва. Вспомните, кто помог принцу Ван Со закрасить шрам и кто останавливал его от стольких необдуманных решений. Я могу утверждать это…особенно, после Вашей кончины…― Донгу горестно умолк, вспомнив, как ему пришлось покинуть дворец, в котором он прожил практически всю свою жизнь. ― Этой хрупкой девушке действительно была предназначена особая роль в его жизни, ― в его словах, все ещё звучных и грозных, как в прежние времена, прорезалась тяжелая горечь нескольких столетий. ― И я до сих пор задаюсь вопросом, было ли предрешено то, что произошло, и кому в итоге принадлежит власть, трону или на нем сидящему…потому что в одном случае жертва, которую мы приносим священна, а в другом ― бессмысленна. Но, Чжи Мон, ― звездочет нервно сглотнул от пронизывающего насквозь взгляда. ― …что ты пытаешься мне сказать? ― Вы говорили, что стараетесь исправить свои ошибки, Ваше Величество. Так позвольте же Кьянвану исправить свои, ― в тихом голосе часовщика слышалась та спокойная уверенность, с которой обращаться к вышестоящему может только по-настоящему умудренный опытом человек. ― Исправить ошибки, увы, не всегда означает сделать другой выбор. Порой это битва с самим собой, а не с судьбой. Чжи Мон прикрыл глаза, осознавая, как успел отвыкнуть от этого чувства безнадежности, тянувшей легкие вниз, как морской якорь. В наследство всем сыновьям императора переходила не только благородная внешность и способности к оружию и наукам, но и упрямство размером со скалу, о которую не уставали разбиваться волны чужих жизней. И самую большую из этих скал он воочию наблюдал прямо перед собой, и, как и в прошлой жизни, совершенно не мог сдвинуть её с места. А это означало, что, как в Коре, в Корее все снова будет зависеть от маленькой девушки с огромными карими глазами.

***

Соевый воск был ещё теплым, и кожа на ладони в том месте, где расположилась круглая баночка-тестер, тоже стала теплее. В полумраке комнаты состав переливался, как прозрачный шелк. Хачжин осторожно помешивала его деревянной лопаточкой, следя за тем, чтобы температура индукционной панели была та же. Одним из её хобби была парфюмерия в самом широком смысле: парфюмированные кремы и декоративное мыло, новые оттенки тональных средств и мисты ― все, чему она училась по уникальным заметкам в камерных библиотеках и бьюти-блогах в интернете. А началось все это довольно прозаично: ещё студенткой, когда она делала макияж своим одногруппницам и их мамам, девушка часто сталкивалась с нехваткой косметики и, что было обиднее, с нехваткой средств для их приобретения. Вот тогда она и решила попробовать изготавливать самостоятельно хотя бы несколько базовых кремов из трав. Вот, например, сейчас здесь не хватало около 30 грамм рисовой муки и несколько капель масла алоэ, которое в сочетание с её любимым розовым маслом давало легкую текстуру при максимальном увлажнении. Госпоже Лим должно подойти. В последнее время её наставница часто жаловалась на аллергию даже на средства от самых дорогих корейских и французских брендов. И Хачжин решила ей помочь. Лим Суен распорядилась привезти в её гримерную компактную плиту и необходимые материалы, чтобы девушка могла спокойно работать с ними, когда руки не заняты имиджем моделей. Наконец, у крема появилась нужная плотность, а цвет выровнялся в сливочно-персиковый с легким оттенком розового. Хачжин выключила плиту. Она собрала волос в высокий хвост, игнорируя несколько выбившихся прядей. Открыть окно она не могла, чтобы крем не впитал в себя ненужные запахи улицы. У неё ещё оставалось несколько дел, связанных с составлением списка необходимых кисточек и косметики, а также мини-текстов для контент-мейкеров с подробностями рабочего процесса. Последнее, кажется, для интервью Vogue, ведь у Бэкхена, которому она помогала, как обычно, появились более важные дела, чем готовиться к такой мелочи, как интервью с одним из лучших модных журналов мира. «Макияж ― это история, которую каждый раз рассказывают иначе, однако, важно, чтобы она всегда шла от сердца. Что вы хотите сделать? Помочь девушке, изнеможденной усталостью, расцвести? Не просто нарисовать нежность на её лице, а дать ей распуститься изнутри, засиять в её глазах…», ― ручка почти неуловимо скользила по бумаге, а Хачжин старалась визуализировать свои мысли, и на ум почему-то снова приходило Древнее Корё. Она видела молодую женщину, чуть-чуть старше её. На её черные косы, причудливо уложенные под серебряными лепестками из драгоценных камней, падал снег. Но Хачжин казалось, что снег идет не из неба над этой девушкой, а в её душе. Она смущенно дотрагивалась до маленьких белых и розовых жемчужин на тонких ниточках-сережках и совсем не чувствовала холода, хотя, кроме лилового платья, на её плечах была лишь легкая накидка с золотистым орнаментом. «Я накрашу тебя, сестра!» В своем видении Хачжин кладет свою ладошку на её руку и смотрит с таким воодушевлением, что на белом лице собеседницы появляется проблеск робкой надежды. ― Думаешь, это будет хорошо?.. Хачжин ужасно хочется прогнать эту тоску, которая окутала фигуру этой девушки невидимым саваном и вытягивало из неё силы с каждой минутой. Терпеливая мягкость и доброта ещё теплились в ней, но совсем скоро угаснут и они. И она записывает, как под диктовку, как смешала для неё воздушный тональный крем, как нанесла на щеки два рассветных поцелуя розовой пудрой и слегка подчеркнула контур губ. Женщина подносит к лицу зеркальце, и её глаза начинают блестеть от восторга: — Как ты изменила цвет лица? Су, у тебя же настоящий талант! Женщина благодарна улыбается ей, и видение исчезает. Почти сразу за ним приходит другое. «А может быть вам бы хотелось изменить чью-то судьбу? Это возможно благодаря всего лишь одной кисти» Это был Кьянван. Он сидел прямо перед ней в черно-красном пхо, по которому змеились узоры, переплетаясь друг с другом, а длинные волосы были собраны сзади ― все, кроме густой челки, закрывающей тонкий шрам под левым глазом. В её руках его маска, черная и жесткая, испещренная множеством царапин и трещин от стрел и мечей. Хачжин осторожно откладывает её и протягивает руку к его лицу, касаясь подушечками пальцев его самой глубокой царапины, очень нежно, потому что чувствовала ― она все ещё болит. ― Тебя правда не пугает это уродливое лицо? ― Кьянван перехватывает её запястье и пытливо смотрит в глаза. ― Жалеешь меня? Девушка знает, что он сразу бы распознал её страх или ложь, как раненый зверь с обостренным чутьем, но она и не собиралась лгать. Она собиралась его вылечить. ― Как можно жалеть того, кто все время угрожает убить? Есть шрам или нет, не важно, каким видят Вас другие. Для меня важнее то, что Вы хороший человек. Какая-то невидимая стена в его душе рушится. Взгляд становится светлее, и пальцы ослабевают, отпуская её руку. Она поступила правильно. Хачжин не знала, сколько времени прошло, пока солнце исчезало за горизонтом, и гримерная наполнялась темнотой. В тот день в Древнем Коре она поступила абсолютно правильно. Но почему же тогда… Страх больше не мучил её. Она привыкла к своим видениям, но неизвестность, бездна, которая разверзалась по контуру её памяти, вокруг каждого из них ― вот, что было вынести тяжелее всего. И все же, она почему-то не сомневалась, что никакая амнезия, игры времени и пространства не способны заставить её сердце забыть то, что ему дорого. И оно говорило с ней, говорило на единственном доступном ему языке ― языке чувств и ощущений. С самой первой встречи с Сеуль, с того момента, когда она впервые коснулась ресниц Кьянвана, окунувшись в ночное море его глаз, с пряного запаха лаванды под Луной в корейской столице и его оттенков в комнате Лим Суен ― её сердце всегда знало, что её место рядом с ними. Возможно, её психика просто не позволяет ей вспоминать, потому что случилось что-то очень плохое, что-то настолько тяжелое, что их судьбы треснули и надломились, а все связующие нити натянулись до предела и едва не порвались, как рвутся вены на запястье под острым лезвием… Но вот она здесь, всего в нескольких кварталах от него, всего в нескольких минутах между сном и явью от их дочери, сотканной из самой чистой любви на свете. Она не может так просто их отпустить. Не в этой жизни. Она заставила себя подняться со стула и переложить крем в специально приготовленную керамическую баночку. Осталось только найти Лим Суен. Судя по времени, госпожа Лим ещё должна быть в своем кабинете. Хачжин поднялась на нужный этаж, два раза свернула налево и один раз направо, и едва не столкнулась с ней в дверях. Она выглядела, как и должна была выглядеть первая леди и главная женщина одного из самых влиятельных мужчин Кореи ― пленительная, собранная и бесконечно женственная в своем бежевом костюме и таких же туфлях на невысоком каблуке. ― Госпожа Лим, Ваш крем, ― Хачжин поклонилась и передала ей баночку с неподдельной гордостью. ― Он Вам точно понравится. ― Я и не сомневаюсь, ― Лим Суен осторожно открыла крышечку и поводила ей рядом с носом. ― Очень тонкий и ненавязчивый аромат. Роза? ― Это мое любимое масло. Лим Суен улыбается. Маленькие морщинки снова собираются вокруг её глаз, и в кабинете становится светлее и без солнца. ― Я по-настоящему тобой горжусь. ― Что там тебя так заворожило? Хачжин округлила глаза и тут же поклонилась снова, рискуя подмести волосами пол, потому что за спиной госпожи Лим вырос её супруг. ― Господин Хан… ― Так Вы сами это сделали, госпожа Го? Похвально, ― он весело хмыкнул, разглядывая каплю крема на ладони своей жены. ― Вы ведь тоже почтите нас своим присутствием сегодня в ресторане Peninsula на корпоративном ужине? ― В ресторане…Peninsula? ― этот ресторан славился своими звездами Мишлен и превосходной репутацией, а одно блюдо могло обойтись в месячный оклад среднестатистического офисного работника. Если компания «Хансан» арендовала целый ресторан, значит, встреча будет действительно важная, и Кьянван тоже там будет. А значит она все ему расскажет. ― Наша ежегодная большая семейная встреча. Правда, в этот раз повод будет особенный. Ты ей не рассказала? ― Хан Дэсон вернул свое внимание супруге. ― У Хачжин был тяжелый рабочий день, ― со вздохом ответила Лим Суен, закрывая крем. ― Я подумала, что, возможно, она захочет отдохнуть, и… ― Ну, если госпожа Го и вправду устала, я не настаиваю, разумеется… ― Нет, что Вы, я обязательно приду, благодарю за приглашение, ― Хачжин склонила голову, ощущая внутри трепет, будто кто-то открыл шампанское прямо в груди. ― Хачжин…― предостерегающе начала Лим Суен, но Хан Дэсон снова её перебил. ― Мое сердце, тебе вредно так много переживать, ― он перекинул пиджак на другой локоть, поворачивая циферблат массивных часов к себе. ― Нам уже пора. А Динхвана я попрошу довезти Хачжин до места назначения, не волнуйся. Мужчина приобнял Лим Суен за талию, увлекая за собой, и навстречу им, как по сигналу, вышел Хан Динхван. Сегодня он выглядел иначе ― никакого строгого пиджака с иголочки, только свободная белая рубашка, джинсы и ботинки из крокодиловой кожи. Впрочем, на братьев Хан можно было надеть и мешки из-под риса ― они все равно бы смотрелись стильно. Проклятая генетика. Увы, Хачжин не могла похвастаться тем же лоском, однако, её оливково-черный сарафан и блузка, похожая на зеленый чай, выглядели более-менее солидно. Единственным украшением, превращающим её в принцессу на балу, была заколка, подаренная Кьянваном, которой девушка ещё утром закрепила маленькую косу с правой стороны. В конце концов, ей просто нужно увидеть его, а потом можно и тихонько уйти. ― Добрый вечер, ― Динхван шуточно поклонился ей с легким смешком. ― Рад сегодня быть Вашим…кавалером? ― А могу я просто называть Вас сопровождающим? Господин Хан, ― поддержала шутку Хачжин, кланяясь в ответ. ― Грань такая тонкая, что можно пересечь и не заметить, ― его тон балансировал на этой самой грани, и Хачжин невольно поежилась. ― Как видите, я все ещё не научился хорошо шутить. Идем? ― Динхван согнул руку в локте и красноречиво поднял одну бровь. Это зрелище вызвало у Хачжин смешок, и она приняла его приглашение, от души надеясь, что у него самая быстрая машина в Корее.

***

Наверное, только корпоратив такой компании, как «Хансан», мог проходить в помещении, совмещающем в себе атмосферу изысканного ресторана и самого пафосного бара Сеула. Светодиодные ленты в нишах круглого потолка и вдоль барной стойки, кресла из темно-шоколадной кожи вокруг круглых столов, часть из которых располагалась около панорамных окон с видом на переливающийся рубиновыми и изумрудными бликами Ханган, а другая часть ― рядом с целой аллеей искусственных металлических деревьев с позолоченными листьями, которые словно загорались, когда на них падал свет. Хоашин она не видела, как и Йонгвана. Девушка вспомнила, как в прошлый раз её успокоил один его забавный вид в пиджаке и длинные волосы, привычно завязанные в короткий хвост, напоминающий пони в парках. Она по-настоящему по нему соскучилась. Но её окружали другие люди. Полумрак ложился на их холеные скучающие лица мрачным воодушевлением ― особой радостью, которой отличались аристократы. Иногда они казались ей какой-то отдельной расой, скованной цепями своих золотых клеток. Иногда ей казалось, что за всю эту роскошь они расплачиваются не вонами, а своей способностью быть настоящими, своими собственными личностями, и от этого к коже липли мурашки. В такие моменты она абсолютно понимала Йонгвана и его нежелание принадлежать к этому миру. Хачжин вертела в руках бокал с розовым вином, в тонком аромате которого не хватало мелиссы. Определенно. Динхван растворился среди гостей, сопроводив свой уход легким касанием по её спине, а Кьянван все ещё не появлялся. Наверное, так умел только он. Оставаться самим собой и заставлять их всех уважать эту позицию, быть преданным и любящим и одновременно жестким и дальновидным. Это та причина, по которой Хан Дэсон выбрал его, принеся в жертву его собственное сердце, которое так нуждалось в материнской любви? ― Го Хачжин? Её голос настолько идеально вписывался в обстановку, что, поворачивая голову, Хачжин прекрасно понимала, кто перед ней. ― Добрый вечер. Приятно познакомиться. ― Мне тоже. Много о Вас слышала, ― Хан Ари разглядывала её со смесью любопытства, настороженности и раздражающего снисхождения. Будто заранее прощая за её недостаточно высокий для общения статус. ―Надеюсь, встреча со мной не сильно Вас удивила. ― Напротив. Кстати, у Вас потрясающая заколка в волосах. Должно быть…для Вас это такая радость, иметь возможность носить это чудо, ― она всегда улыбается, когда унижает людей? Несмотря на непринужденный тон собеседницы, Хачжин сомневалась в её внезапном дружелюбии или простом любопытстве. ― Возможно, у Вас ко мне какой-то разговор? Её смешок получился усталым, а глаза заблестели. ― А Вы и вправду умная девушка. Тогда я надеюсь, Вы поймете меня правильно. Предлагаю полюбоваться видом из окна. Ари неспешно поплыла в сторону балкона, оставляя шлейф сладких духов и бархатного черного платья, которое выгодно оттеняло бриллиантовый комплект колье и сережек. Убедившись, что дверь плотно закрыта, она повернулась к Хачжин. ― Я тут навела небольшие справки о Вас. И, насколько я понимаю, у Вас очень хорошие отношения с моими братьями, особенно, с Кьянваном. Я бы даже сказала…даже чересчур теплые, если Вы можете претендовать на такие подарки. Её лилейный голос натягивал струну внутри Хачжин все туже. ― Почему же Вас это беспокоит, госпожа? ― А Вы бы не беспокоились о подобном, будь Вы его невестой? ― Что?.. С таким же успехом Ари могла бы просто размахнуться и ударить её кулаком в грудь. Но удара не последовало. И ненависти на её лице не было, не было и злорадства. Лишь две маленькие ямочки, и чуть подрагивающие в улыбке губы. ― Я не сомневаюсь, что госпожа Лим обоснованно считает Вас профессионалом, но ведь и профессионалам свойственно ошибаться? Я понимаю. Потому и предупреждаю Вас, Хачжин. Она приблизилась к ней, и Хачжин показалось, что крупные камни на её белоснежной шее обожгли её льдом. Удивительно, но на плечах Ари не было ни одной мурашки, несмотря на северный ветер. ― Не портите себе жизнь. Ни себе, ни ему. Ведь, ― она вскинула руку, будто невзначай задев бокал, и несколько капель, блеснув в вечернем воздухе, упали на блузку. ― Что Вы можете ему предложить, кроме макияжа? Вам ли не знать, что у него безупречное лицо. ― Вы правы, госпожа, у господина Хана безупречное лицо, и такое же безупречное сердце. В отличие от Вас, он всегда был честен со мной, вот почему я не верю ни одному Вашему слову до тех пор, пока не услышу то же самое лично от него. Понимание того, что пытается донести до неё эта леди, немного приглушило боль. Даже отточенное умение держать лицо не могло скрыть отчаяние, которое заставило уверенную в себе светскую красавицу буквально угрожать обычному визажисту, потому что любовь не признает язык долларов и авторитетов. ― Так Вы до сих пор не знаете, по какому поводу мой дядя организовал этот вечер? ― промурлыкала Ари в ответ. ― Хачжин, Вы так уверены, что Кьянван пойдет против своей семьи, поставит на кон отношение с самыми влиятельными семьями Кореи, а значит и всю многолетнюю репутацию «Хансан» ради Вас? Как Вы не понимаете, что я просто пытаюсь предупредить Вас о том, что все равно произойдет? Сегодня о нас объявят на всю Корею, и что ты тогда будешь делать? Вот теперь и её плечи затвердели, будто кто-то заковал их в гранит. Холода Хачжин больше не чувствовала. В последнюю очередь она думала сейчас о чувствах этой высокомерной девушки напротив, но мысль о том, чего Кьянвану стоила его карьера, наблюдения в течение многих месяцев, его разговоры с отцом и братьями… Неужели, все они могут пострадать из-за его импульсивного решения? Неужели все они пострадают из-за неё? Во сне она чувствовала эту боль по-другому, а вот сейчас она была ярче. Перед глазами все потемнело, и Хачжин пошатнулась, из последних сил вцепившись в каменный парапет, скользкий от ветров. Если ветер такой холодный, почему под левой грудью продолжает гореть, как от раскаленной кочерги? На лбу выступили капельки пота. Хачжин с трудом опустилась на колени, свернувшись в маленький комочек. Словно в забытьи она слышала мужской голос, кто-то звал её по имени, касался плеч. Ари ушла, кажется. ― Все в…в порядке, я сейчас…сейчас пройдет…― бессвязно шептала Хачжин. Но в этот раз боль отступала все медленнее, коварно обещая вернуться позже. «Это же Кьянван? Это же он рядом?» ― пронеслось в её мыслях. Хачжин огромным усилием сжала в ответ руку на своем предплечье и подняла глаза.