Сказки волчьей Луны

Если жарко - цветы зацветут,

Если холодно - лист опадает.

Отчего же, сосна, для тебя

Не страшны ни метели, ни иней?

Знаю: крекие корни твои

В царство мертвых проникли глубоко...

Юн Сон До "Пять друзей"

Енми очищала серебряное лезвие от песка до тех пор, пока в нём ни проявилось её лицо, как в самом чистом зеркале. Вытянутый клинок отражал её глаза — теперь пустые и бесцветные. Всего за одну ночь лицо осунулось, как смятый бумажный фонарик. Пока девушка смотрела на саму себя, она вспоминала, как в детстве, когда к её горлу прижимали полотенце и внимательно наблюдали, как из тела уходит кислород, она мечтала о мести. И эти мысли придавали ей сил. Но не о мести злым детям, а тем, кто уничтожил её семью, разрушил до основания дом, где она росла, и выбросил её саму сюда, в место сломленных и потерянных душ. У двенадцатилетнего подростка не было ничего, кроме гнева в сердце, но Енми, та самая Енми, спешившая на помощь всем, кто подвергался травле, лелеяла этот гнев глубоко внутри. Он стал почти единственным напоминанием о том, что ей было, что терять. И когда малышка Енми выросла, она вырвала этот сорняк из своего разума, а он мстительно вернулся в таком чудовищном обличье, что и предоставить невозможно. Она не злилась на сестру. Только на себя за то, что до скрежета зубов понимала её чувства. Сколько бы ни было между ними различий, они обе выжили благодаря одной цели. И это осознание мучило больше всего. Ирония была в том, что у этого мрачного пути был свой светлый конец, да только... "И если в вашей власти будет уничтожить клан, причинивший и продолжающий причинять столько горя окружающему миру, то знайте, что я благословляю вас на это. Вы можете закончить дело вашего отца. Возможно, это единственный способ остановить эту войну и спасти других людей. Теперь я это понимаю. " Почерк отца, размашистый и ровный, проникал в ее мысли его взволнованным голосом. Всё, что Енми о нём помнила, умещалось в паре вечеров, когда папа, всегда чуткий и заботливый к своим девочкам, приходил домой около полуночи, и, несмотря на безбрежную усталость, сажал дочерей на колени и рассказывал им сказки. Он не знал ни одной из них наизусть, поэтому всегда импровизировал, пока мама на кухне готовила для него яичные лепешки с кимчи, свежий рис и жареную скумбрию. А папа все рассказывал о том, что однажды его маленькие птички-принцессы упорхнут из семейного гнезда и отправятся в самое захватывающее путешествие на свете. Чуть позже, если судьба будет к ним милостива, они найдут своих принцев, разумеется, очень храбрых и доблестных, и станут настоящими королевами. Мог ли тогда ее отец представить, что его девочкам придется взять в руки оружие, а придуманная им добрая сказка обернется криминальными сводками, да и королевство погибнет еще до своего основания? Он был мечтателем, бесконечно преданный всему, что было ему дорого. Для Енми было очевидно, что он осознанно привёл себя к гибели, поставив свою жизнь ниже совести. Кончик кинжала едва заметно завибрировал, изучая пространство. " Я знаю, что на их место придут другие. Ибо зло не искоренимо. Но даёт ли это нам право не бороться с ним? Дает ли это нам право на предательство самих себя? " ― Если однажды ты станешь еще прекраснее, я просто умру. ― Ай! Енми настолько забылась в своих мыслях, что не успела вовремя отвести ладонь, и теперь на месте старого шрама появилась новая свежая царапина. Девушка бездумно наблюдала, как она расширяется, спешит вниз бордовыми капельками и падает на пол, въедаясь в старое дерево. ― Снова порезалась? Бэкхен в три шага преодолел огромный зал и оказался рядом, подхватив ее запястье. ― Кажется, в этот раз у тебя под рукой вряд ли найдется алкогольный кофе. Енми все еще пыталась убедить свой мозг в том, что ей должно быть больно. Но она ничего не чувствовала и думала только о том, что рану нужно туго перевязать, чтобы пальцы не скользили по рукоятке меча. ― Благодаря этим нарядам у меня под рукой куча лишнего хлопка. Без раздумий парень оторвал от своей репетиционной рубашки полосу ткани и с аккуратностью хирурга перевязал ее ладонь. ― Должно быть, теперь тебе будет трудно держать меч в руке. Возможно, стоит отменить выступление? Енми закусила губу изнутри, заставляя себя улыбнуться. ― Я не в первый раз получаю увечья, так что у меня уже выросла вторая кожа. Не волнуйся за меня. Я…слишком долго к этому готовилась. Разумеется, ее наивный и любящий парень ни за что не заподозрит в ее словах двойное дно. Хотя что-то подсказывало ей, что, даже если бы он знал правду, никогда не причинил бы ей вреда. ― Бэкхен… ― Мм? ― удостоверившись, что рана не глубокая, он поднял на нее взгляд, наполненный спокойствием и нежностью. ― Тебя что-то тревожит? ― Если бы твой отец попросил тебя о чем-то перед смертью, ты бы выполнил его просьбу, как бы тяжело ни пришлось? ― Да. Я думаю, да. Енми знала, что эта маленькая складка между бровями ― верный сигнал того, что Бэкхен воспринял ее вопрос более, чем серьезно. ― Если в этой жизни и есть что-то по-настоящему важное для меня, кроме музыки, то это моя семья. И ты. Мне все равно, что болтают в клубах за моей спиной, пока мои близкие живы и здоровы. Ты знаешь, они…― по его губам пробежала смущенная улыбка, отразившись в чистых, ласковых глазах. ― …не всегда бывают правы. Но мы все имеем право на ошибку. Да и мне никогда не стать Кьянваном, который мог бы порадовать отца, приняв на себя всю его ношу, или Динхваном, который уже который год служит опорой клана своей матери. Поэтому если я и могу о чем-то позаботиться ради него, то сделаю это. Ну, конечно, иначе он не был бы собой. Енми сделала рваный вдох, пряча раненную руку в складках юбки. ― Енми, родная, ты тоже моя семья, и я с нетерпением жду, когда мы всему миру объявим об этом. Я обо всем позабочусь, слышишь? ― парень притянул ее к себе, поглаживая по спине. ― Я больше не хочу, чтобы тебя мучили грустные мысли. Девушка закрыла глаза, вдыхая самый родной запах. Бэкхен никогда не пользовался парфюмом с глицинией, но аромат из салона его машины, смешанный со смолистым ветивером и пряным удом его любимого «Scandal» уже давно стал ее маленькой вселенной покоя, где внутренние химеры превращаются в бабочек, голоса стихают и остается только любовь. ― Пусть все пройдет замечательно. Береги себя. Его губы касаются ее щеки, бережно, будто боясь снова потревожить царапину. Енми смотрела, как он выходит из павильона, что-то мурлыкая про себя. Она знала, что сейчас его взгляд с этой обольстительной задумчивостью блуждает по окружающему пространству, сосредотачиваясь только на том, что несет в себе отпечаток подлинной красоты. ― Я люблю тебя…― прошептала она. Но даже собери она в легкие весь воздух в комнате для крика, он уже вряд ли бы услышал ее. До церемонии оставалось всего пара часов.

***

Хачжин с самого детства ненавидела этот район. Названный в честь проклятого моста Кандонгу, вечно пыльный, серый и затхлый, он был буквально пропитан тоской и холодной алчностью. Ветхие, прижатые друг другу домики, дышащие на ладан, соседствовали с унылыми каменными небоскребами, которые занимали налоговые организации, полулегальные караоке-бары и мелкие торговые фирмы. У ее подруги не могло быть ни одной нормальной причины, чтобы прийти сюда добровольно. И от того, сердце не успокаивалось не на минуту, ускоряя ритм с каждым шагом вперед. У нее не было плана. Ничего, кроме горячего желания защитить их. Ее уже ждали. Возле черного, пахнущего плесенью, прямоугольного входа, где когда-то была дверь, стоял невысокий коренастый мужчина с растрепанными короткими волосами. От уголка его губы тянулся длинный глубокий шрам, который доходил практически до левой брови. Но страшнее этого было другое ― пугающее безумие в его блестящих глазах. ― Го Хачжин. Так? ― он хищно усмехнулся, с любопытством рассматривая девушку. Затем, склонился в шутливом поклоне и показал рукой вперед, в самую гущу темноты. ― Добро пожаловать. Шаг, еще шаг. Хачжин никогда не любила каблуки, но сейчас была бы рада услышать хотя бы их цокот. Она спускалась вниз по каменной лестнице, буквально лопатками ощущая, как темнота смыкается за ней театральным занавесом. Ее лиловые охёкни, сшитые специально для репетиции, совсем не защищали от никогда не высыхающих луж и холода этого места. Девушка перехватила тяжелый подол нижней юбки, мечтая, чтобы эта лестница уже, наконец, закончилась. Она едва не врезалась в крепко запертую деревянную дверь ― тот самый источник насыщенного плесневелого запаха. Ее спутник прошел вперед и распахнул ее настежь. Его жест отпечатался в ее памяти каким-то смутным, мрачным видением, но Хачжин было не до анализа своих снов. За дверью находился слабо освещенный коридор, ведущий сразу в несколько комнат. Здесь было немного теплее, однако убранство комнат оставляло желать лучшего. Куцые лампочки, хаотично развешенные по углам, покосившиеся пластиковые столы и стулья, резкий запах дешевого спиртного. Хачжин знала, что они обязательно встретятся. Но до последнего она надеялась, что не при таких обстоятельствах. Она вошла в самую большую комнату, которая отличалась от остальных так, будто ее вырезали из гламурного журнала о роскошной жизни олдмани. Справа от нее задорно потрескивали поленья в декоративном камине, бежевая отделка с позолотой оттеняла старинную деревянную мебель и пару торшеров с теплым, абсолютно неподходящим моменту светом. На туалетном столике стояла красное вино какой-то дорогой марки (она никак не могла вспомнить, откуда она ее узнала) и тарелка с сырами, прошутто и орехами. От изящных пальцев, больше подходящих пианисту, держащих зажженную сигарету, ее взгляд поднялся выше, к лацканам распахнутого пиджака и задержался на веточке вишни, выглядывающей из маленького надгрудного кармашка. Еще чуть выше, и вот перед ней такая знакомая волевая челюсть гладко выбритого подбородка, заостренные черты и (почти его) волчий, непроницаемый взгляд. ― Босс. ― Это, конечно, не пятизвездочный отель, моя дорогая подруга, но я старался, как мог. Динхван не выглядел, как человек, который чудом избежал смерти. Не был он похож и на того, кто учел свои ошибки и вернулся, чтобы отомстить. Он просто был…собой? Как будто они расстались пару дней назад. Как будто он не успел стать ее другом и мужем, умереть и воскреснуть. Трижды на ее памяти. ― Отпусти их. Если твоей матери нужна я, разбирайся со мной, но не трогай моих друзей. В ответ мужчина только поморщился, разочарованно цокнув языком. ― Хачжин, Хачжин…время идет, а ты не меняешься. Эта фраза прожгла ее позвоночник, как электрошокер. ― Все такая же…как бы, сказать, ― Динхван смотрел на кольца дыма, медленно плывущие в спертом воздухе так внимательно, словно искомое слово было там. ― …безрассудно-самоотверженная. Под стать моему брату. ― Чего ты хочешь? Динхван, наконец, поднял слегка затуманенные, но все еще пронзительные, как кинжалы, глаза. ― Ты знаешь, чего я хочу. И наши намерения не совпадают. ― И поэтому ты превратишь меня в оружие против Кьянвана? ― Ну, конечно, нет. Динхван поднялся и подошел к девушке почти вплотную. Хачжин вздрогнула, когда он коснулся ее лица, приподнимая подбородок так, чтобы их взгляды встретились. ― Лишь попрошу быть моим посыльным. Ты ведь понимаешь, что я никому не могу доверять в этом городе, кроме собственной жены? Словно в ответ на его слова, рыжая полоска света скользнула по лицу одного из приспешников Динхвана, и ночной кошмар стал реальностью. Хачжин вспомнила все. Кровавые пятна на земле, бешенные языки пламени, опустошенный лес…ее окружали члены банды Сальватруча.

***

Хоашин очнулась не в своей комнате. Едва разлепив лестницы и борясь с дикой головной болью, она огляделась, отчаянно ища Чонгмина. Воспоминания вечера врезались в мозг поочереди, как будто в ее голове кто-то, кому медведь на ухо наступил, настойчиво бил в гонг. Они смеялись, гуляли, танцевали на остановке, как дураки, Чонгмин подкидывал вверх бутылки с банановым молоком, готовясь жонглировать («Смотри, как умею!»), а потом…потасовка, неуклюже упавшие бутылочки и разлившиеся по асфальту пятна с запахом детства, крики, вцепившаяся в зрачки ночь, удары, боль. Боль была последней размытой картинкой в сознании. Постепенно осознавая, что случилось, Хоашин тонула в панике. К счастью, Чонгмин лежал совсем близко. На его затылке запеклась кровь, и несколько пятен покрывали воротник рубашки. Хоашин попыталась пошевелиться, но обнаружила, что ее руки были туго перевязаны веревкой. Девушка подползла к Чонгмину и носом мазнула по его щеке. ― Господин, Хан! Очнитесь! Ну, пожалуйста, господин Хан…не оставляйте меня одну. «Кто и за что так поступил с нами? Мы ведь не делали ничего плохого…» В детстве ее отец не придумал ничего лучше, чем учить дочку завязывать и развязывать сложные морские узлы. Это был их любимый конкурс на Рождество ― соревноваться, кто быстрее. Парня у Хоашин тогда не было, поэтому и отмечать его особо было не с кем. Хоашин легла на живот, уткнувшись прямо в грудь Чонгмину и попыталась на ощупь определить, как именно ее связали. Запястья затекли и не слушались, однако спустя несколько минут или час, ей все же удалось избавиться от одной петли. Теперь будет легче. Когда обе руки были свободны, перед ее глазами уже пошли темные пятна от напряжения. Хоашин разорвала рукав своей любимой серебристой блузки и дрожащими пальцами приподняла голову Чонгмина, чтобы перевязать. Парень что-то неразборчиво простонал и снова отключился. Закончив с этим, Хоашин осторожно ощупала его торс и с облегчением вздохнула ― других ран, по крайней мере, открытых не было. ― Господин, Хан…надо проснуться. Слышите? Господин Хан! Здесь не было даже соломы, не говоря уже о воде. Тускло освещенный каменный короб, с крохотным оконцем под потолком. Что, если Чонгмин слишком долго лежал на голом полу и простудился? Хоашин задрожала, больше не в силах сдерживать океан животного страха внутри. Две крупные слезы скатились по ее лицу и упали на бледные щеки Чонгмина. ― Господин Хан, ну же! Хотите я сама вас поцелую? Вам тогда будет легче? Простите, что я так себя вела, я теперь поняла, что вы пытались меня защитить, так пытались, что себя не уберегли, а я…я….― ее рыдания стали сильнее, и из-за этого она не сразу услышала слабый голос. ― Хоашин, твой хвост…пожалуйста, дай мне подышать. ― Г…гы-гы...Че…Чонгмин? Господин Хан, вы проснулись? Перед глазами Чонгмина все плыло, но глядя на ее лицо, мокрое от кристально чистых слез, расплывшееся в улыбке облегчения, Чонгмин признался себе, что никогда не чувствовал себя счастливее. Ему казалось, что Хоашин буквально светилась изнутри. «Моя луноликая» ―он потянулся к ее щеке, чтобы стереть очередную мокрую дорожку, но Хоашин все еще продолжала плакать, и на этом месте тут же появилась новая. ― Тшшш…успокойся, я тут. Я с тобой. Не видишь, разве? Можешь целовать, сколько хочешь, раз так. ― Вы что, все слышали? Вам не стыдно? ― в этих словах не было ни капли упрека. Хоашин вытерла лицо одним мазком рваного рукава. ― Дурачок вы. ― Я люблю тебя. Прости, тогда сказать не успел. ― Вы… Ну почему он выглядел таким взрослым, печальным и серьезным? Почему сейчас? Как будто они…как будто скоро… Изнутри снова поднялась тошнотворная волна паники. Хоашин почему-то вспомнила свой страшный сон и мужчину, который постоянно подавал знак лучникам. Тогда она никак не могла вспомнить его лицо, но теперь…Это же был его старший брат, господин Хан Динхван. ― Нет…― сама себе прошептала девушка. ― Он не смог бы сотворить такое с собственным братом. Невозможно… ― Нет? ― даже ослабнув от сотрясения мозга, Чонгмин умудрялся выглядеть надутым. ― Снова нет? Ты непостоянная, как флюгер! То готова поцеловать, то отвергаешь меня, а я, между прочим, впервые признался в любви девушке, и вообще… Хоашин не дала ему договорить, прижавшись к его губам. ― Простите меня…Я…тоже вас люблю, господин Хан. Какая разница, что там впереди, если они вместе? «Я обязательно вас защищу», ― мысленно пообещала себе Хоашин, запоминая вкус его губ. Персиковый, теплый и пугающе родной. Самый родной. Но ей нужно было позаботиться о другом. Отстранившись, девушка тихо скомандовала: ― Повернитесь набок – я вас сейчас развяжу. Чонгмин все еще не отошедший от исполнения своей давней мечты, безропотно подчинился. Хоашин проворно принялась за веревки, и, когда оставалось буквально пара петель, ржавая дверь неожиданно открылась с протяжным скрипом. Хоашин вздрогнула и обернулась. Рослый мужчина в капюшоне, натянутом до бровей, грубо втолкнул внутрь какую-то девушку. ― Хоашин! Чонгмин! Вы здесь? ― Хачжин! Боже, это ты! Подожди, я сейчас…― освободив руки Чонгмина, Хоашин отбросила веревки в сторону и бросилась обнимать подругу. ― Что ты тут делаешь? Они тебя тоже похитили? ― Нет, я здесь для переговоров. Как я рада, что вы целы. Едва сдерживая слезы, Хачжин по очереди сжимала ладони узников. ― К счастью, вы здесь ненадолго. Мне удалось договориться с Динхваном, и… ― С Динхваном? Ты имеешь ввиду господина Хана Динхвана? ― у Хоашин упало сердце. Она подскочила к Хачжин, сжав ее плечи. ― Ты говоришь о… ― Моем брате. Обе девушки обернулись на Чонгмина. Он прислонился спиной к грязной стене и выглядел очень уставшим. Повязка на его голове опять стала красной. ― В «Хансан» я был поверенным Кьянвана и хранил дубликаты его ключей и паролей. А когда Динхвана обвинили в краже, и все переругались, я встал на сторону Кьянвана. С тех пор…― парень вздохнул и помотал головой, его взгляд стал чуть мутнее. ― Он ведь всегда играл нечестно, он…он даже в настолках стремился победить как-нибудь нехорошо. Прямо как Джокер из американского комикса. Надо разукрасить его помадой… ― Нет…― поняв, что происходит, Хачжин положила ладонь на его лоб. ― Хоашин, он бредит. У него жар. ― Что нам делать? Как на зло, у нее с собой ничего не было. В Коре она всегда носила с собой мешочек с сушеной полынью, а в декоративном саду всегда можно было найти… ― Алоэ! Буквально этим утром Хачжин заметила, что в одном из павильонов оставили горшок с алоэ, и один из побегов надломился. Хачжин осторожно отрезала его и положила в карман у пояса, чтобы дома поставить в воду. ― Эй! Эй, вы! ― Хачжин, что было сил, заколотила по двери. ― Откройте дверь! Спустя несколько минут, дверь приоткрылась и хриплый голос гаркнул: ― Чего орешь? ― Мне нужна вода. Принесите мне стакан теплой воды. ― А ты разденешься? ― за дверью кто-то прыснул со смеху, и Хоашин уже дернулась в эту сторону, но Хачжин преградила ей путь, приложив палец к губам, и кивнула на Чонгмина. ― Я беременна. А ваш босс сделал меня парламентером. Если вы не дадите мне воды, я могу потерять сознание, и тогда посмотрим, как вам будет весело. Смех затих. Послышалось тихое чертыхание и неровный шум шагов. Через некоторое время дверь опять открылась, и все тот же мужчина в капюшоне кинул в комнату бутылку воды. ― Пей! И только попробуй отключиться. Торопливо схватив бутылку, Хачжин вытащила из рукава яркий зеленый побег и надломила его так, чтобы сок беспрепятственно бежал вниз через горлышко. ― Так ты это для нас…― потрясенно прошептала Хоашин.― А как же ты? ― Не волнуйся за нас, я прекрасно себя чувствую. Видишь? ― Хачжин мягко положила ее ладонь на свой живот. ― Чувствуешь тепло? ― Да…― Хоашин зачарованно прислушивалась к чувству покоя, исходящего от подруги. Хачжин плотно закрыла бутылку и слегка взболтала. ― Чонгмин должен это выпить, и ты тоже немного попей, ― девушка вручила бутылку Хоашин. ― Это замедлит воспаление и поможет продержаться до спасения. ― Ладно, но…Но почему ты не позвонила в полицию? Зачем пришла сюда одна? ― Таковым было их условие. Не волнуйся, я все-таки смогла кое-кому отправить весточку, ― подмигнула ей Хачжин. Она догадывалась, что ее телефон могли прослушивать, поэтому отправилась прямиком на кухню, где во всю кипела работа. ― Простите меня, господин, ― обратилась она к одному из поваров. Его забавно съехавший на бок колпак контрастировал с кустистыми бровями на угрюмом лице. ― Вам тут не место, если вы не из кейтеринга. ― Я понимаю, но…― Хачжин сделала вид, что растерялась. ― Госпожа Хан Ари попросила меня принести ей пьянсе с кимчи. Полагаю, мне передать ей, что вы сегодня очень заняты? Разумеется, ее маленькая хитрость сработала. При одном упоминании любимой племянницы главы «Хансан» с лица повара вмиг слетела маска надменности. ― Ну, раз госпожа Хан Ари просила, то я, конечно, я сейчас…― наблюдая за его подобострастными, суетливыми движениями, Хачжин не могла найти ровно ни одного отличия между этим несчастным поваром и любым слугой императорского дворца в Сонгаке. Что тогда, что сейчас, они до обморока боялись принцессу Ен Хву. ― Вот, возьмите, пожалуйста. ― Благодарю Вас от имени госпожи Хан Ари! Спрятав улыбку в поклоне, Хачжин забрала из его рук пенопластовый короб с наскоро нацарапанным на нем именем «благословенной» и добавила: ― Могу я попросить одного из ваших поварят его доставить? Я объясню куда идти. ― Да…Да, конечно! Эй, малыш Ину! Из толпы фирменных белых халатов отделилась маленькая фигурка мальчика десяти лет с большими умными глазами. Он подбежал к повару в полной готовности слушать его указания. ― Ину, проводи вот эту молодую девушку до выхода и отнеси вот это пьянсе, куда она скажет. Понял? Смотри, не подведи меня! ― Да, господин! Хачжин не могла не улыбнуться, когда на пухлых щеках мальчика появился румянец от радости, что ему, наконец-то доверили что-то посложнее, чем чистка креветок. Когда они вышли за дверь, Хачжин, убедившись, что их никто не видит, достала пьянсе из коробки, сделала в рисовом тесте отверстие и вставила туда маленькую рукописную бумажку. ― Что вы делаете? ― с любопытством спросил малыш. ― Прячу секретный ингредиент. ― Что за ингредиент? Скажите мне! Пожаааалуйста! ― Ину, ― Хачжин наклонилась к нему, нежно погладив растрепанные волосы на макушке. ― Самый важный ингредиент любого блюда ― это твоя любовь. А этот пьянсе отнеси, пожалуйста, господину Сону Донгу, хорошо? Он сегодня играет придворного звездочета. ― Ага! ― кивнул ей поваренок и помчался в сторону репетиционного павильона. ― А если Сон Донгу съест записку? Он же так любит пьянсе! ― сокрушалась Хоашин. Она села рядом с Чонгмином и помогла ему лечь так, чтобы его голова оказалась на ее коленях. ― Нет. Я верю, что он обязательно прочитает мое послание. Неизвестно почему, но Хачжин была уверена, что Чжи Мон всегда наперед знал обо всем, что произойдет. И от того его глаза оставались грустными, даже, когда он улыбался.

***  

Темница одинакова в любом из миров. Она то растягивает время, то проглатывает его, погружая своих пленников в вакуум, вырваться из которого можно только одним способом ― сойти с ума. Хачжин гладила по голове уснувшую у нее на руках Хоашин. Чонгмин тоже спал: его они уложили на его же сложенный втрое пиджак. Динхван разрешил ей увидеться с ними и пообещал отпустить брата и его заместителя сразу, как только…Хачжин прерывисто вздохнула, сдерживая судороги в груди. Дверь снова распахнулась, ударив стену так, что там должна была остаться трещина. Пол под ней тихо зашуршал от осыпавшихся крошек. В камеру подуло холодом, и Хоашин торопливо приподнялась, все еще сонно моргая. ― Ты! ― рыкнул низкий пухлый мужчина с пистолетом в руке, указывая на Хачжин. ― На выход, быстро! Босс ждет. Шевелись давай! Хачжин мягко освободилась от рук подруги и встала. Она бросила последний, полный тревоги на Чонгмина, с облегчением отметив, что румянец стал менее заметным, и парень крепко спал. ― Береги его, Хоашин, и будь осторожна. Я скоро…― ей не дали говорить. Жесткая рука вцепилась в ее плечо, выталкивая наружу. ― Пошла, я сказал! ― Хачжин! ― крик Хоашин прервала захлопнутая дверь и быстрые повороты ключа. Девушка не знала, сколько времени прошло, но на улице уже должна быть глубокая ночь. Думая об этом, она снова оказалась в комнате с камином. Закуски убрали, оставив только вино и два кроваво-красных бокала рядом с бутылкой. Кроме нее, Динхвана и сопровождающего в помещении никого не было. ― Рад, что ты вернулась. Хачжин прикусила губу, проглатывая соленую каплю. ― Ты сдержишь свое обещание? Они будут свободны сразу, как только я найду Кьянвана? ― О, да. Разве я похож на братоубийцу? Динхван закинул ногу на ногу и похлопал по блестящему покрытию дивана из темной кожи рядом с собой. ― Присаживайся. Давай выпьем за встречу, а потом я тебя отпущу в твое маленькое путешествие. Хачжин бесшумно опустилась на диван, пытаясь отогреть сложенные вместе ладони. Если за пару часов в тюрьме она так замерзла, сколько еще продержатся Хоашин и Чонгмин? ― Ну же, тебе станет легче. ― Я беременна, и не буду ничего пить. ― Специально для тебя нашел безалкогольный вариант с вишневым соком. Моя любимая японская марка. ― Если он холодный, то тем более нет. ― А я его подогрел. Наблюдая за тем, как его губы едва скрывают хитрую, манкую улыбку, Хачжин приняла из его рук бокал и поднесла к носу. Аромат свежей вишни, и больше ничего. Ее рукам сразу стало тепло. Динхван коснулся ее бокала своим с нежным хрустальным звоном. ― С возвращением. Я по тебе скучал. Наверное, пора было привыкнуть к тому, насколько мастерски братья Хан умеют добавлять сюрреализма в обстановку вокруг. Но она все еще привыкала. ― Как тебе удалось выжить? Динхван на пару мгновений замер, ставя бокал на подлокотник. Казалось, что ее вопрос его разочаровал. Усмехнувшись себе под нос, он откинулся на спинку дивана и ослабил галстук. Затем достал новую сигарету из портмоне и зажег, предусмотрительно отводя руку в сторону от Хачжин. ― Я и не планировал умирать. Так, разыграл маленький спектакль перед братом. А ведь неплохо получилось…Даже ты поверила. Скажем так, у меня была подстраховка и большааааая мотивация выжить ― я ведь все-таки обещал тебе кое-что вернуть. Он вытащил из внутреннего кармана пиджака помятый дождем и кровью лист. ― Твое письмо. Мне оно больше не нужно. Но…― листочек ловко улизнул прямо из-под пальцев Хачжин.― Сначала допей свое вино и перестань дрожат, наконец. Чувствую себя некомфортно. Хачжин сердито выдохнула и залпом допила оставшийся напиток. ― О, кажется, теперь я узнаю свою возлюбленную подругу. Хачжин вырвала письмо и, бережно разгладив, спрятала в рукаве. ― Столько стараний…чего ради? ― Динхван все еще внимательно следил за каждым ее движением. ― Он ведь даже не скажет тебе, как чертовски ты прекрасна в этом наряде. Как будто пришла из другого мира. Знаешь, вот смотрю, и хочется завоевать для тебя маленькую империю. ― Я…― Хачжин выпрямила спину, встречаясь с угольной бездной его глаз, в которых то и дело отражались дикие всполохи огня. ― Пройду еще десять миров, чтобы просто убедиться, что с ним все хорошо. ― Так начинай, потому что у тебя осталось не так много времени. Словно в ответ на его слова внутри нее появилось странное ощущение. Слабость медленно поднималась к сердцу от кончиков пальцев. ― Что…что было в этом вине? ― Органическая капсула с ядом черной мамбы. Но пока тебе нечего бояться. Он еще не начал действовать. Но Хачжин казалось, что начал. Что тонкие бордовые нити побираются к ее легким и горлу, а главное ― к Сеуль. Но даже если бы рядом был кто-то, кто мог бы вспороть ее живот и вытащить дочку оттуда, она все равно не выживет. Ей ведь всего лишь… ― Зачем?.. Ее захлестывало отчаяние, но голос так ослаб, что стал шепотом. ― Как только вернешься вместе с моим братом и подписанными в том конверте на столике документами (видишь, вон там?), я дам тебе антидот. К тому моменту капсульная оболочка еще не должна полностью раствориться, но это, если ты не будешь терять время, пытаясь вызвать полицию или, и того хуже, позвонить моему отцу. Охотно верю, что ты пожертвовала бы собой ради такой великой цели и даже, возможно, моим братом-оболтусом с его забавной невестой, но ведь не ей, верно? ― Динхван кивнул на ее живот. Хачжин инстинктивно положила руку на живот. Там все еще пульсировала ее любовь, такая крохотная и такая мощная. С ее девочкой все было хорошо. Пока. ― Ты снова идешь по самому страшному пути из возможных. Я до последнего надеялась, что ты сможешь измениться. Динхван снова сделал затяжку, слегка нервно затушив бочок в фарфоровой, стилизованной под старину, пепельнице. ― Так и не стоило делать из меня принца ― я ведь никогда об этом не просил. Его взгляд снова изменился. Теперь он был прямым и ясным. Жестокий император исчез, и на нее снова смотрел ее друг. Тот, который обещал уберечь ее от пламени вокруг. Тот, который подарил ей веточку вишни в больнице. ― А я ведь предупреждал, что все закончится вот так. Почему же не послушала? Почему не сбежала? ― Кьянван…― Хачжин прокашлялась. ― Что, если он не придет? ― Тебе ли не знать, что лучшим противоядием от яда является он сам. Также, как и ты для моего брата ― благословение и проклятье в одном лице. Что ж…иди к нему. Не смею больше задерживать.