Сказки волчьей Луны

В полной темноте

Найди мою руку и знай, что я рядом, хоть ты и не видишь

В полной темноте.

Где все исчезает, мы кружимся в танце, я здесь, я с тобой

В полной темноте.

Не оставляй меня, не оставляй себя

В полной темноте*.

Визгливый скрип ржавой двери, затхлый, как плохо высушенное белье, воздух, сумеречный холод ― теперь все это ощущалось ощутимо острее, как будто ее тело вывернули наизнанку и оставили нервами наружу. В такие узкие проулки, как этот, редко проникал ветер, но сегодня ему повезло. Где-то на соседнем проспекте громко о чем-то спорили прохожие и шумел город, но Хачжин казалось, что это внутри нее кричат люди и кости дрожат, как старый асфальт под тяжелыми колесами грузовиков. Все ее тело сотрясало от осознания ― с каждой минутой яд все ближе к ее дочери. Где он сейчас? Лим Суен предупреждала ее, что Кьянван не планировал приходить на финальную репетицию вечера, так как обычно он готовится к важным мероприятиям в уединении. Это было так похоже на Со. Перед важными совещаниями с министрами или переговорами с иноземцами он всегда уединялся в дворцовой библиотеке или главном зале, чтобы прийти к объективному решению без постороннего вмешательства. Очевидно, что, несмотря на внешнее безразличие, проект важен для него ― Хачжин печально улыбнулась, отгоняя мысли о том, что она могла быть тому причиной. Девушка знала только одно место, где Со в своей современной версии мог бы искать уединения. ― Намдэмун, пожалуйста. Таксист коротко кивнул и включил дворники ― на улице начинался ливень.

***

За пеленой дождя броский, стильный квартал выглядел уставшим и бесприютным. Хачжин заплатила за поездку и поблагодарила водителя такси, который, стоило отметить, даже бровью не повел, когда в его машину села перепуганная девушка в старинном платье тысячелетней давности. Когда она только устроилась на работу в «Хансан» Лим Суен рассказала ей о втором адресе заместителя генерального директора на случай, если ей нужно будет срочно с ним связаться. И вот сегодня придворная дама О снова буквально спасла ей жизнь. Девушка ввела код на входной двери, прошла к лифту и нажала кнопку с номером 50. Кабина двигалась так тихо, что создавалось ощущение, что она стоит на месте. Но спустя пару минут лифт с мягким щелчком остановился на нужном этаже. Хачжин приблизилась к двери и чуть не упала, потому что именно в этот момент она резко распахнулась. Перед ней стоял Ван Со. Не император Кванджон, а четвертый принц эпохи Корё в своем любимом сером плаще, скроенном из остатков старой ткани, и маске. Он выглядел таким, каким она увидела его впервые. До последней трещинки на маске. До последнего шрама в волчьей душе. Хачжин подумала о том, как забавно они оба смотрелись в своих нарядах в этом лифтовом холле. Эту сцену можно было сравнить с вырезанными из своей эпохи картонными фигурками, неуклюже приклеенными маленьким ребенком в это странное время. Всю дорогу Хачжин репетировала непростую речь, с которой она смело встретит его непроницаемый взгляд, но теперь все эти слова…нет, не они ― все то, что она на самом деле хотела ему сказать, все так долго сдерживаемые эмоции примерзли к губам. Девушка стояла перед ним, не в силах ничего сказать. Четвертый принц, бросив на нее внимательный взгляд, чтобы убедиться, что она ему не мерещится, и отступил назад. ― С каких пор госпожа Лим присылает посыльных вместо того, чтобы позвонить? Его спокойный голос достиг ее ресниц, собираясь влагой в уголках глаз. Ван Со просто не умел разговаривать с ней жестко. Даже в его ворчании звучали нежность и беспокойство за вечно влипающую в проблемы дворцовую служанку. А она…безмерно устала защищаться. Кьянван вздрогнул, когда Хачжин шагнула вперед и прижалась к нему, крепко обвивая худенькими руками его торс. Девушка дрожала от беззвучных рыданий. «Пусть оттолкнет, если хочет. Я больше так не могу…он мне нужен, так сильно нужен…», ― Хачжин постепенно успокаивалась, прислушиваясь к быстрому биению его сердца, возможно, оно просто забирало на себя всю ее тревогу. Она не видела, что ладони Кьянвана почти сомкнулись на ее лопатках, но в последний момент мужчина одернул себя и убрал руки. ― Тебе нужно выпить воды. Хачжин отстранилась. Слезы все еще сверкали в ее глазах каплями янтаря. Два океана, из которых его тонущая душа так и не смогла выбраться. Кьянван сделал глубокий вдох, как перед прыжком на глубину, но выдох получился рваным ― он накрыл ее мокрые губы своими в болезненно-отчаянном, страстном поцелуе. Он целовал ее иступленно, почти теряя рассудок от боли и мучительной сладости. Какая, к черту, разница, что там планирует его отец или клан матери, если она рядом? Такая теплая, такая родная…такая его. ― Я люблю тебя, ― выдохнул он в ее губы, только чтобы снова прижаться к ним, буквально заставляя отвечать ему. Хачжин закрыла глаза, на одно мгновение позволяя себе раствориться в нем. Но ледяной хохот времени в голове рывком вернул ее в реальность. Скользнув ладонями по его плечам, девушка уперлась в них, и Кьянван нехотя отстранился, в последний раз коснувшись губами ее щеки и виска. ― Мы… ― Пожалуйста, поехали со мной. ― Что?.. Наверное, между ними действительно была какая-то телепатическая связь, потому что Кьянван понял все еще до того, как ее губы произнесли это имя, что плетью ударило его по груди, вызывая горькую усмешку. Возможно, так его мозг пытался подготовиться к тому, что придется услышать ― Кьянван не был силен в психологии. ― К нему. Стоило сразу догадаться, кто отправил тебя сюда. Значит…он действительно жив. Хачжин замерла в его руках, сжавшись, точно теплая пружинка. ― Я… ― Какой же я идиот. Кьянван поднял голову выше, прикрыв глаза. Хачжин машинально отстранилась: от него исходила такая энергия, что она была уверена ― если дотронется, ударит током. ― Я и не ждала, что ты вообще захочешь меня видеть, но все равно приехала, потому что… ― …потому что ты слишком хорошо меня знаешь. Оторопев, Хачжин встретилась с его глазами. Сейчас черный океан не шумел ― он застыл в тихой скорби такой глубины, что ни одно небо не решилось бы отразить. ― Зачем, Хачжин? Почему ты все время стремишься причинить мне боль? Потому что она дает мне уверенность, что я все еще нужна тебе, ―Хачжин вздрогнула от этого ужасающего осознания. Нет, нет, нет, я бы никогда… ― Пожалуйста, уходи. Его тяжелый шепот, как нож хирурга, перерезает тишину между ними. ― Я так долго ждал тебя, надоедал тебе, но теперь отпускаю тебя сам. Ты достаточно натерпелась от моей семьи. ― Я…никуда не уйду. ― Он сказал передать мне что-то еще? Что кто-то умрет, если я не приеду? Если речь о Чонгмине и Хоашин, то Чжи Мон мне уже сообщил ― их вытащат, я об этом позабочусь. А ты…ты все сделала правильно. Теперь, пожалуйста, уходи. Хачжин покачала головой, крепче обнимая себя дрожащими руками. ― Я умираю. ― Что? ― Во мне сейчас капсула с ядом кобры, и я не знаю, успею ли принять антидот, но наша дочь…Можешь ненавидеть меня, сколько хочешь, забыть даже мое имя, но спаси…спаси хотя бы ее,― Хачжин делала один вдох за другим, но дыхания явно не хватало. ― Спаси…спаси ее, пожалуйста. Секунда, и его длинные пальцы уже сжимают ее плечи. ― Хачжин! Что ты имеешь ввиду? ― Кьянван легонько встряхивает ее, и девушка замечает в его зрачках такую знакомую мольбу, беззащитную перед этой чудовищной правдой обнаженную душу. ― Хачжин! ― Динхван обманул меня и заставил выпить яд. Он даст мне противоядие только, если я привезу тебя к нему, и ты подпишешь бумаги…― девушка перехватила его руки в поисках опоры. В ее теле нарастал жар. ― Думаю, это добровольное отречение от… ― Шшш… ― Кьянван нежно закрывает ей род ладонью. ― Побереги силы. Ты же…ты что, правда…беременна. Это… Он потрясенно касается ее живота. Хачжин чувствует, как мужчина обнимает ее, чувствует его дрожь даже под жесткой, как волчья шкура, тканью. Она знает, что ему хватит пары секунд, чтобы сложить весь ее бессвязный бред в одну картинку. ― Где он? ― сквозь зубы рычит Кьянван, не выпуская девушку из своих объятий. ― Где этот ублюдок?

***

Главный зал дворца Чхангёнгун наполнился бархатным теплым светом сотен, а, возможно, и тысяч свечей ― Енми не считала. Она лишь отметила особый порядок расстановки, благодаря которому свечение оставалось ненавязчивым и в то же время наполняло собой каждый граненный камень на тонком браслете, едва заметной под локоном серьге или нефритовой ттольчам. Эти орнаменты действительно могли околдовать неопытных ценителей ― и в этом крылся главный ключ к статусу «Хансан». Ювелирное дело династии Хан некогда не было просто молитвой красоте ― оно представляло собой сложное искусство дипломатии в обращении с природой, историей, человеческими слабостью и силой, и, наконец, с самой судьбой. Сегодня рубины, гудлетиты и сапфиры, закованные в серебро, оживали птицами и распускались цветами на шпильках и брошах, и выманивал их из клеток тот самый обманчивый свет вокруг. В мужскую коллекцию входили агатовые и гранатовые перстни с кастом из черного золота, а также кожаные запонки с китайским жадеитом. В этом зале, кроме членов семьи генерального директора компании, обедали только самые почетные гости ― главы крупнейших дочерних компаний, инвесторы, несколько министров из правительства с семьями, а также мэры Пусана, Инчхона и Тэгу. Все они разместились на специальных шелковых покрывалах за низкими деревянными столами настолько комфортно, насколько позволяли длинные полы одежды и забытое аристократическое достоинство. «Слуги» уже принесли им легкие фруктовые закуски и травяной чай с женьшенем. Енми вспомнила, как Хачжин рассказывала, что его мясистый корень очень похож на маленького человечка, но тут же отогнала эту мысль. До ее выступления оставалось всего ничего, а предательская рана на руке снова заныла. Девушка поискала глазами Ари и тут же заметила ее недалеко от входа. Сестра беседовала с нынешним мэром Пусана, господином Су. «Он был одним из приближенных нашего отца» ― раздался в ее голове нежный вкрадчивый голос. ― «Но потом переметнулся к Хану Дэсону и его клану. И, как видишь, не прогадал». А ведь они обе могли прийти на этот бал совсем по другой причине. Енми представила, как рядом с Ари стоит их отец и украдкой подмигивает младшей дочери, догадываясь о том, кто сегодня собирается представить ее, как свою невесту. Что, если бы мы жили в ту эпоху…Кем я была бы? Крестьянкой, стирающей ногти до крови за кусок рисовой булочки, или кисэн, брошенной своей семьей? А, может, доведись мне действительно родиться принцессой, я бы смогла встретиться с Бэкхеном, как его официальная невеста? Что, если бы наш брак остановил ту кровопролитную войну с Корё? Енми рассматривала окружающую обстановку, пытаясь представить себя в новой роли. Впрочем, доведись ее отцу остаться в живых…Взгляд девушки остановился на золотом пинё с фениксом, поддерживающим волосы Дэсона, сплетенные в тугой пучок на голове. Ему досталась роль императора Тхэджона, и девушка не могла перестать думать о том, что видит перед собой именно его, а не главу всемирно известной компании. Хан Дэсон держался настолько величественно и в то же время непринужденно, что казался живым персонажем, сошедшим со страниц учебника по истории, С самого детства эти учебник были ее спасением ― уставая от нападок детдомовцев, девушка буквально сбегала в прошлое, наизусть запоминая сложные имена, размышляя над судьбами сильных мира того, наделяла их простыми человеческими качествами. Ведь тогда она могла беседовать с ними в своей голове, как с добрыми друзьями. Фигура первого императора Корё почему-то всегда казалась ей настолько властной и жестокой, что она не решалась разговаривать с ним. В своем хрупком детском сознании она старалась осознать масштаб его заслуг и даже испытать что-то вроде прилива благодарности, но глубокая грусть за судьбы всех пострадавших в войне трех государств и врожденное острое чувство справедливости не давали ей этого сделать. И вот сейчас они снова восстали в ее душе, насмерть сражаясь с измученным сердцем. Оно повторяло, что смерть Хана Дэсона не вернет ей семью, только оставит две незаживающие раны в груди самого важного для нее человека. Бэкхен подошел к отцу и с почтением ждал, когда тот закончит диалог с премьер-министром. Светло-малиновое турумаги, густые темные волосы, перевязанные шелковой лентой…Эта лента была маленьким оберегом, даже изящным вызовом дворцовому укладу жизни ― она напоминала ему о его призвании быть художником, своей судьбы в том числе. Парень словно почувствовал ее взгляд. Он поднял голову, и Енми тут же утонула в океане ласкового тепла, побеждавшего даже эти древние каменные стены. ― Енми, ― преподавательница тихо окликнула ее и с улыбкой махнула в сторону комнаты-«гримерки». Это означало, что выступление начнется через несколько минут. Направившись в левое крыло, девушка не выдержала и снова обернулась. Бэкхен все еще смотрел на нее и умудрялся одновременно что-то отвечать своему строгому отцу. Хан Дэсон выглядил задумчивым. Он слегка нахмурился, периодически окидывая взглядом зал. Вскоре должна была начаться церемония приветствия, а его старших сыновей, Ван Ё (чью роль, судя по всему передали другому актеру) и Ван Со, все еще не было. Лим Суен стояла рядом с мужем в наряде…обычной придворной дамы. Удлиненный серебристо-хлопковый халат с золотым кантом и узнаваемой вышивкой журавлей и бамбука на вороте и манжетах. Тугой пучок был украшен простой шпилькой со скромной резьбой и выгодно оттенял каплевидные бронзовые сережки. Единственным элементом, ненавязчиво напоминающим о нынешнем статусе Лим Суен, было кольцо с белым нефритом в жемчужной гало-оправе. Енми внутри улыбнулась тому, какой это тонкий реверанс в сторону госпожи Ю Сольхи, ведь белый нефрит издавна считался камнем императрицы, и, если кто-то из других сословий осмеливался украшать им себя, их могли обвинить в преступлении против короны. К тому же, ювелиры «Хансан» изобрели свою технику огранки жемчуга, которая стоила, как маленькая Корея, и потому даже у инвесторов, которые стояли у основания компании, практически не было к ней доступа. «Неужели господин Хан не замечает, что его дети буквально идут по его стопам? Так как он может осуждать Кьянвана за желание быть рядом с Хачжин? И если Лим Суен выбрала наряд главы Дамивона, то кто же тогда…» ― внезапно внимание Енми привлекло движение за спиной императора. Вот теперь все стало на свои места. Ю Сольха оставила дела в компании почти пятнадцать лет назад и с тех пор крайне редко появлялась на публичных мероприятиях компании. Но сейчас, Енми могла поклясться, королева Ю эпохи Трех Царств буквально возродилась из пепла истории, чтобы напомнить своим подданным о том, кто дал начало одной из самых мощных династии Когурё. Историки утверждали, что ее величество ежедневно носила на себе не менее десяти килограмм золота, и, когда на него падали солнечные лучи, слуги торопились опустить глаза, чтобы не лишиться зрения. Однако и в жизни Ю Сольха была живым тому подтверждением. Четыре стилиста позади нее с ассистентами стояли, склонив голову, и выглядели так напряженно, будто она лично пообещала их обезглавить, если кто-то сегодня сможет ее затмить. Однако, вряд ли это могло произойти. Верхний халат из тончайшего шелка цвета индиго с золотой вышивкой по подолу с классическим силуэтом феникса дополнялся длинной юбкой на шелковых лентах. Сверху наряд завершался парадным плащом с гербом Когурё и подкладкой из конопляной ткани. Из аксессуаров Ю Сольха выбрала серьги со вставками из лазурита, эмалированные браслеты с изображением птиц и широкий пояс с золотыми накладками и кистями из нефрита с каскадом маленьких бронзовых амулетов и кинжалов, которые негромко звенели при каждом шаге. Еще один должен быть спрятан в шиньоне из лошадиного волоса, на каркас которого крепились массивные золотые заколки в форме древа жизни. Макияж обеих женщин был неброским, не считая немного подчеркнутых углем бровей и тепло-красной сафлоровой краски на губах. Кажется, труд Хачжин не прошел даром ― выбранные ею пигменты идеально вписались в исторический контекст. От глаз девушки не укрылось, как Ю Сольха приблизилась к Лим Суен, якобы для официального приветствия, и медленно, нарочито выделяя каждый слог, произнесла: ― Не принимай на свой счет. В конце концов это же всего лишь спектакль…Хотя и в нем, как в любой истории, есть доля правды. ― Вы правы, ваше величество, ― поклон Лим Суен был исполнен такого достоинства, что Енми невольно залюбовалась ее выдержкой. ― Мне остается лишь восхищаться силой вашего воображения, подарившей нам такую красоту. У Ю Сольхи дернулся кончик губы. Однако, она искусно спрятала эту эмоци за улыбкой, похожей на снежное плато под солнцем. ― Если помнить, где твое место, никогда не оступишься. Несколько звонких ударов гонга напомнили о том, что гостям стоило занять свои места. Хачжин, Хоашин и Чонгмина тоже нигде не было видно. С другой стороны, Енми до смерти не хотелось, чтобы они пришли и увидели ее…такой. ― Ты идешь? ― Да…Прости, уже иду. ― Вот твоя вуаль, ― наставница протянула ей черный, полупрозрачный кусок ткани. ― Сильно переживаешь? Енми поняла, что она приняла ее состояние за нервозность перед выступлением на публике. ― Ничего…я в порядке. Благодарю, онни. Женщина понимающе кивнула и заботливо поправила пояс на ее ханбоке. ― Удачи, моя принцесса. По задумке ее танец должен был стать подарком императору и данью уважения от государства Пэкче. Просто пощечина истории. Той самой истории, которой они все…стали? Или были? Гости расхаживали по залам без малейшего дискомфорта от непривычной обстановки. Более того, они сами являлись ее частью, живыми «витринами» ювелирной коллекции «Хансан». Создавалось впечатление, что родись они все несколько сотен веков назад, ничего бы не изменилось. Кроме одного: в эпоху Трех Царств на таких вечерах звенели монеты, а сейчас, почти каждую минуту, на счет компании бесшумно переводили баснословные суммы, равные годовым зарплатам простых людей. Не зря говорят, что дьявол кроется в мелочах. И богатые надевают эти мелочи от скуки. И все же сегодня их костюмы были заказаны в местных модных домах Сеула, а не у личных портных. А вот украшения можно было взять на прокат в компании. Однако, ни у кого не было сомнений, что ни одно из них так и не доедет до магазинов ― все эти кольца, броши, ожерелья и запонки будут раскуплены в «Корё». И вот только за этот стратегический ход можно было выплатить премию…подождите, кто был автором проекта? Хачжин! Енми нервно искала подругу, вглядываясь в плывущие в золотом полумраке лица придворных дам, но ее нигде не было. Вернувшись в гримерку за мечами, Енми заметила на столике рядом с ними маленький выпуклый пузырек, стилизованный под старину гравировкой витиеватых узоров. Она поняла, что Ари выполнила свое обещание и передала ей яд. Пузырек был аккуратно припрятан за букетом с вишневыми розами, чтобы не привлекать внимание. Роз было ровно четыре. «Смерть». «― Ты представляешь, что тебе предстоит сделать? Мы вдохнем жизнь в эту ярмарку тщеславия, построенную на крови наших родителей, и твое лицо будет последним, что этот проклятый Хан Дэсон увидит перед смертью. И умирая, он услышит грохот, с которым начнут падать акции компании. Ю Сольха согласилась поддержать нас, потому что так сильно любит своего бывшего мужа, что готова убить его, лишь бы избавиться от этих мучений. Цель клана Ю ― вернуть себе абсолютную власть, перестроить холдинг и убрать соперников, даром, что у каждого они свои. А наша ― восстановить справедливость. Все это, Енми, ― глаза Ари горят глубоким, почти потустороннним огнем. ― Вся его компания рухнет, как карточный домик. Процесс вывода своей части акций я уже запустила. А потом мы исчезнем отсюда насовсем. И вот увидишь…сам Хан Кьянван еще приползет ко мне на коленях, умоляя о помощи. ― А что будет с Хачжин? ― Если все сделаешь правильно, я обещаю, что она не пострадает. Я позволю ей тихо исчезнуть из компании вместе с ее…ребенком. Насчет Лим Суен такого обещать не могу. Слишком уж сильно госпожа Ю ее ненавидит за каждый день, проведенный в постели этого старика.» Взяв сосуд в руки, Енми погладила орнамент на корпусе большим пальцем и…поставила его обратно. Яд всегда был оружием слабых, тех, кто привык ударять со спины, а ей хотелось остаться честной, даже перед своим врагом. Забрав мечи, девушка покинула комнату. В дальнем углу, но не слишком далеко от импровизированной сцены, которой служило расчищенное пространство между столами, расположились музыканты. Они были одеты в темные халаты простого кроя, расшитые позолоченной нитью. Поправляя чхэки, они шепотом подкалывали друг друга, а Енми, как во сне, смотрела, как один из них, тот, что держал в руках большой бук, поднимает руку для первого, вступительного удара. Она достала из кармана темную повязку и завязала глаза. Бам. Та-та-рам. Неровный ритм ударяет ее в грудь изнутри ― кажется, что у мира вокруг началась аритмия. Ее рука сама собой, как по чьей-то чужой команде, плавно поднимается вверх, описывает изящный круг запястьем, и молниеносно вытаскивает из ножен меч. Поворот, еще один. Енми ощущает, как сливается с этой древней барабанной мелодией. Стройный звук пульсирует в ее крови, доходя до кончиков пальцев, и отзывается вибрацией в их металлическом продолжении. Рядом с ней танцуют еще три девушки, и они то отдаляются друг от друга, то играют с нервами зрителей, проводя блестящим лезвием в паре сантиметров от горла той, что ближе всех. Внезапно ноги Енми отрываются от пола, и она прыгает вперед, выбрасывая вперед меч. Он входит точно в грудь императора ― девушка буквально слышит хруст костей и видит, как его губы краснеют зловеще алым. Она поднимает глаза выше и видит на его лице застывшее изумление, переходящее в понимание. Она понимает, что он ее узнал. И еще…почти детский страх, беззащитность души перед неумолимым концом. Рука Енми дрожит, и… Енми слышит нервный вздох и едва успевает отвести меч от уже начавшей паниковать партнерши. Видение исчезает. Снова поворот и легкий наклон вперед. Край юбки порхает, как лепесток цветка на ветру, и Енми будто видит, даже в полной темноте под плотной тканью, как Хан Дэсон наблюдает за ней слегка рассеянным взглядом. «Я собираюсь убить человека. Небеса…» Вот император слегка наклоняется влево к Лим Суен, которая что-то вполголоса замечает, и его глаза смеются заразительной нежностью, совсем, как у Бэкхена. «Но мы все имеем право на ошибку. Да и мне никогда не стать Кьянваном, который мог бы порадовать отца, приняв на себя всю его ношу, или Динхваном, который уже который год служит опорой клана своей матери. Поэтому если я и могу о чем-то позаботиться ради него, то сделаю это.» ― даже в ее голове голос Бэкхена оставался таким же искренним и глубоким. «Вы можете закончить дело вашего отца. Возможно, это единственный способ остановить эту войну и спасти других людей.» Мечи соединяются друг с другом, Енми слышит тихий лязг и понимает, что сейчас, должно быть, несколько мелких искр вырываются в воздух. И вдруг…на сердце стало спокойно. Так спокойно, будто кто-то выключил звук и закрыл ее лицо теплой ладонью. Все это время она знала, как поступить. И теперь это решение смотрело на нее ее собственными глазами из глубины души в терпеливом ожидании. Этим решением была она сама. Отец просил ее остановить войну любой ценой, но что, если эта цена не смерть врага, а уничтожение самого оружия? Иначе, эта вендетта никогда не закончится и повлечет за собой еще сотни загубленных невинных жизней. Ари не остановится, а враждебные кланы, в свою очередь, тоже в долгу не останутся. Но не это было самым главным. А то, что только таким образом никто из тех, кого она любит, больше не пострадает. Енми закрывает глаза и представляет себе их дом в Пусане. Отца, который пролил вишневый сок на новую, выглаженную с таким трудом рубашку и маму, которая звонко смеется над его растерянным видом. Из сада к ним бежим маленькая Ари с полным ведерком воды для полива и щедро выливает все это на свежее пятно, и теперь смехом заливается уже сама Енми. Через два дня у нее день рождения, а значит, все самое прекрасное еще впереди. Этот сон приснился ей буквально пару дней назад. И вот, его сменяет следующее воспоминание, уже из этой жизни. Наверное, одно из самых драгоценных. Она видит спящего рядом с ней Бэкхена, как медленный утренний свет гладит его по ресницам и разглаживает складку между бровей, а потом стыдливо прячется в сонной улыбке. Она все еще помнит его объятия и самое честное обещание больше никогда не расставаться. Она знает, что дальше будет темнота без просвета, и его там уже не будет. Она знает, что все это того стоило. Острое лезвие послушно разворачивается в ее руках, направляясь прямо в сердце. Рывок. И… Енми ничего не чувствует. Вернее, она чувствует жидкое, липкое тепло, касающееся ее ладоней, но боли нет. Совсем. Страшное осознание проносится перед глазами, пока она стаскивает с лица повязку, и собирается воедино прямо перед ней, когда она видит его. Бэкхен стоит напротив нее, крепко сжимая ладонью меч. Лезвие вдавлено в запястье так сильно, что образует почти сквозную рану. ― Что ты делаешь? ― почти беззвучно выдыхает Енми. ― Бэкхен, что ты творишь?! Ее крик привлекает внимание, встряхнув замороженную почтенную публику. Начинается паника, кто-то в спешке роняет бокал, и хруст стекла сопровождает крик, что нужно вызвать скорую, но Енми всего этого не замечает. Окровавленный клинок змеей выскальзывает из ее рук и падает на землю. ― Я знаю, что ты собиралась сделать, ― Бэкхен сдавленно кашляет. Покачнувшись, он опускается на землю, заметно слабея. ― Но я тебе не позволю. Не…не позволю тебе оступиться. Ни в этой жизни, ни в какой-либо другой. ― Нет…нет, ― Енми обнимает его, пока дрожит превращает ее легкие в пыль. ― Ты просто не знаешь. Ты ничего не знаешь, кто я, не знаешь, что… ― Шшш…― он ласково касается ее губ и успокаивает, совсем как в тот вечер, когда она плакала, впервые рассказав ему свою историю. В тот вечер, когда все началось. ― Я давно уже в курсе. Если честно…― он слабо улыбается белеющими губами. ― …всегда знал, но не мог признаться тебе. Боялся, что ты уйдешь, поняв, что я тебя раскрыл. И я тебя потеряю. Но я рад, что хоть так смогу забрать боль, которую моя семья причинила твоей. ― Замолчи! Я сейчас…врач скоро приедет. Потерпи, хорошо? ― Он обречен. Я же говорила тебе… «…что яд быстродействующий» Голос Ари подобен гильотине, упавшей прямо на ее сердце. Да когда она успела подойти? Словно материализовалась из воздуха. ― Не может быть…Мои клинки были чистыми. ― Возможно, тебе так только кажется. Ты ведь не думала, что я оставлю тебя без поддержки? Енми в который раз поражается ее спокойствию хирургического ножа, методично разрезающего живую плоть. Принцесса Ен Хва стояла над ними, как посланница преисподней, и казалось, что само ее присутствие, а не тысячи зим вековой истории, охлаждает эти стены. Рядом суетятся люди, Енми отчетливо слышит их тревожные крики, но вокруг них с Бэкхеном образовался купол тишины, в котором само время останавливается, как мелодия под покинувшими струны руками музыканта. ― Кажется…проклятия моих бывших все-таки добрались до меня, ― даже сейчас в потемневших от боли глазах можно было рассмотреть хвастливые, ласковые смешинки. Енми потрясенно смотрит на Бэкхена и на свои собственные пальцы, зажимающие его рану. Они тонули в крови. Его улыбка гаснет. ― Беги, ― шепчет ей Бэкхен. ― Уходи отсюда…возможно, отец уже догадался и попытается убить…тебя. ― И что же это будет за жизнь в одиночестве?..Теперь я обязана узнать все о твоих бывших, поэтому не смей умирать, ясно? ― Значит, моя снежная принцесса все-таки будет со мной рядом до конца моих дней в любом случае? ― эта нежность в его голосе становится просто невыносимой. Енми все еще кажется, что она в своем сне. Что это вишневый сок, а никакая не кровь. Но запах ржавчины въедается в ее горло похлеще когтей коршуна. Она вскидывает голову и замечает, что снаружи что-то происходит. Ари отделяется от толпы и снова направляется к ним. ― Это Динхван. Он воскрес из мертвых и приехал сюда с оравой своих головорезов. Скорую они не пропускают, все выходы перекрыты. ― Динхван, он же…Нет, я…― Енми отчаянно пытается проглотить этот песок в горле, мешающий дышать. ― Я должна его спасти. Помоги мне донести его до врачей! ― Ты меня не слышала? Послушай своего любимого и спаси хотя бы себя. ― Слава Богу, я не умею быть такой тварью, как ты. Еще пару часов назад, если бы она увидела, как ее слова разбивают хрустально-янтарные зрачки Ари в дребезги, никогда бы себя не простила, но сейчас ей было совершенно не жаль. ― Кажется, ты забыла…― тонкий кудрявый локон вздрогнул от ее резкого, злого смешка. Но Енми знала ― она осталась единственной, кто все еще мог причинить Ари боль. ― …я твоя единственная родная сестра. ― Моя сестра…― этот тихий голос шел прямо из ее сердца. Наверное, она бы не смогла произнести это, если бы ни бьющееся все медленнее сердце под ее ладонями, ни почти неосязаемые касания душ ее родителей, стоящих совсем близко. Они здесь, она чувствовала. ― …Наверное, ее не стало, когда меня забрали в детский дом много лет назад. А тебя я не знаю. Я не знаю, кто ты такая. Медленно, очень медленно она подняла на Ари спокойный взгляд, выжженный застывшей охрой боли. Ари стояла перед ней, оглушенная этой встречей с силой, так похожей на ее собственную, с той версией себя, которую так старательно вытравливала из души годами. — Ты… ― Принцесса! ― Енми заставила себя стряхнуть с ресниц туманную пелену, чтобы разглядеть за ней...королевского звездочета. Сон Донгу мчался к ним, расталкивая торопливо покидающих дворец гостей, настолько быстро, насколько позволяли длинные полы его лилового, расшитого загадочно мерцающим серебром халата. Наскоро поправив съехавшую набок забавную хлопковую шапочку, он упал рядом с ними на колени, чтобы рассмотреть рану. Прикоснувшись к ней ладонью, Донгу поднес к носу каплю крови и замер на пару секунд. ― Я знаю этот яд. Это аконит или… ― Волчий корень. Лим Суен опустилась на колени рядом с ними. С материнским теплом она осмотрела тело приемного сына на предмет других повреждений. ― К сожалению, аконит слишком быстро доходит до сердца, даже с его иммунитетом, поэтому ехать в больницу нет времени. Донгу нервно дергает усами и вдруг победно ахает. ― Госпожа, найдется ли на кухне… ― Лаконос? Почти весь ушел на изготовление вина, но должно было остаться несколько побегов из огорода моего отца…я собиралась украсить ими веранду. ― Значит, должен быть свежий. Нужно приготовить отвар. Давайте найдем безопасное место. Енми торопливо поднялась, помогая Донгу аккуратно приподнять Бэкхена и перенести его в гримерную комнату ― к их удаче, несмотря на свои скромные размеры, она все еще могла вместить небольшой, но толстый напольный матрас, аккуратно сложенный валиком у стойки с одеждой. Пока Енми расправляла его, ей на глаза попался треклятый пузырек. ― Я должна сама признаться. Ее тихий голос дезориентировал суетящегося Донгу, и тот не сразу понял, о чем речь. ― У Вас еще будет время, госпожа, сказать ему, как сильно Вы…госпожа, Вы в своем уме?! Енми, казалось, не слышала его. Она бережно укладывала возлюбленного на матрас, стараясь не задеть раненное запястье. Его глаза мутнели с каждой минутой, пока Енми вглядывалась в них до боли, пытаясь передать ему хоть немного собственного дыхания, хоть ненадолго задержать эту черноту. ― Иначе эту войну никогда не остановить, ― девушка сглотнула каплю крови от закушенной губы. ― Я не хочу, чтобы еще больше людей пострадали из-за нас с Ари. ― Да опомнитесь Вы, наконец! ― Донгу сердито забрал пузырек с ядом со стола и торопливо спрятал в полах надоевшего порядком халата. ― Госпожа Енми…― шумно выдохнув, звездочет встретил плещущийся через край ее ресниц страх с отцовской горькой лаской ― Вы ведь и сами знаете, что любовь неизбежнее войны. И он…― он кивнул на Бэкхена, дрожащего от лихорадки. ― …все еще дышит, потому что Вы рядом с ним. Потому что Вы выбрали его, а не эту проклятую вендетту! Госпожа Енми…― понизив голос почти до шепота, Донгу наконился ближе к Енми, чтобы убедиться, что она его слышит. ― Разве не так Ваш отец боролся со злом вокруг него? Он вовсе не был наивным мечтателем-утопистом или безрассудным глупцом. Просто он верил, что любовь — это мощнейшее оружие любого человека. ― И теперь он мертв. ― Зато Вы живы. Так покажите ему, что он все-таки оказался прав. А это…― он похлопал по внутреннему кармашку на подоле, где за гравированными стенками сосуда мерно покачивался аконит. ― …я пока оставлю тут. ― Но тогда… ― Енми…ты здесь? Девушка вздрогнула, когда горячая ладонь сжала ее дрожащие пальцы. Это было совершенно космически необъяснимо, но из ее сердца действительно шла одной ей заметная прозрачная нить жизни прямо к нему. И где-то на уровне подсознания девушка понимала ― если ее разорвать, уже ничто не сможет вернуть Бэкхена к жизни. Потрясенная, она до боли вглядывалась в его лицо, стремясь сохранить каждое движение губ, снова и снова произносящих ее имя. ― Позаботьтесь о господине Хане, принцесса, а меня ждет одно неотложное дело, ― произнес позади нее Сон Донгу и…растворился в воздухе. По крайней мере, так показалось Енми, потому что, когда она обернулась, в комнате уже давно никого не было, кроме них двоих. ― Я здесь…я буду здесь, ― она поднесла к губам его ладонь, пока слезы смешивались с кровью, которая никак не хотела останавливаться.