Яблочная газировка и скейт

— Вот, — из графина журчанием прямиком в наинтереснейшую кружку со Снуп Доггом (Марк гипнотизировал её достаточно долго, чтобы убедиться на все сто, что да, это чёртова кружка с изображением известного американского рэпера на ней) льётся чуть пузырящаяся жидкость. Канадец с интересом хватается за керамическое ушко и отпивает, морщась от газов, ударивших по слизистой носа и, с разницей в секунду между эмоциями, округляя губы в идеальное «о». — Чё, классно? — А то.. — Хёк строит самое довольное выражение лица из всех возможных. — Реально вкусно. Не подумал бы даже.. — Я же говорил, — парень падает на табуретку напротив. — Бабуля говна не посоветует, — он отбирает кружку, истощая запасы домашней газировки тоже, плямкает, жмурится — продолжает доказывать свою очаровательную натуру, чем без особых усилий улыбает Марка. — А какой, — кидает заинтересованный взгляд на героя глянцевой печати, которого частично закрывают чужие длинные пальцы, — э-э..альбом любимый там? Его.. — Донхёк недоумённо поднимает бровь. — Ну кружка со Снуп Доггом, я подумал, что ты типо фанатеешь. Вот и спрашиваю..не смотри так! Меня серьёзно заинтересовала эта информация, — глупый имбирный пряник-человек смеётся оглушительно красиво. От этого сердце подскакивает к глотке, надувается там жабой и тыщ-тыщ-тыщ, пока объёмом воздуха его не пододвигает в сторону, где Марк уже может мысленно схватиться за жалкий, торчащий из него хвостик забитых чувств и настоятельно попросить опуститься обратно. — «Так» это как? Нет, ладно.. — в глазах Хёка всё ещё искриться задорность, но он пытается за секунду перепрыгнуть от точки кипящего веселья до сдержанной серьёзности. — По правде говоря, даже и песен-то его особо не знаю, только wiggle, может, которая с Джейсоном Деруло. А это брат по приколу подарил, — фыркает, — он очень любит издеваться. Марк единственный ребёнок в семье, поэтому понять его может лишь интуитивно. Каково это? Наверное, очень круто, хотя Донхёк, рассуждая дальше, намекает — проблемно. Джемин предстаёт в голове абсолютной (цитата!) задницей, оказавшийся старше всего на три года, но являющийся той ещё занозой, а ещё: — Без понятия, как так вышло, но мы совсем не похожи. Родственники даже разругались по этому поводу однажды, надавили на маму тестом ДНК, и в итоге оказалось, что мы родные. Невероятно! Понимаю, что звучит как выдумка, но в жизни ведь всякое бывает, верно? Только за маму обидно. — Да, генетика..невероятная. Подкидывает нам приключения.. Они кивают одновременно. Улыбаются. Марк думает, что узнавать вот так о парне тоже невероятно. По крупицам собирать информацию о прошлом и настоящем. Быть рядом. Делиться частичкой себя в ответ, ублажая самолюбие, потому что слушают. Искренне, не прерывая. И он чувствует, что теперь кому-то нужен. — А погнали на скейте покатаемся? — резко хлопает по столу, обрывая весь поток мыслей в голове канадца. — Я место хорошее знаю. — У тебя на все случаи жизни список отличных мест, да? Я понял, — Хёк закатывает глаза, цокая. — Только я на скейт ни разу не становился, поэтому даже не знаю, чего ты от меня ждёшь. — Уж точно не вращения доски на 360, пойдём давай. Я научу. О нет, нет, нет, очень плохая идея доверять себя в чужие руки настолько смело. И вообще поддаваться кому-то! Но Марк это делает, когда встаёт на злосчастный скейт, и сглатывает густой комок слюны, набравшийся там чёрт знает каким образом, ведь от волнения во рту вообще-то круто так пересохло. Хоть его не трусит, как несчастную травинку во время ливня, как-то двинуться он всё равно не может. Страх неизвестности, а ещё — разбитого чего-либо в его теле, не даёт ни вдохнуть, ни шелохнуться. Донхёк, конечно же, смотрит на всё это сквозь призму непробиваемого оптимизма. Веры в успех Марка в нём почему-то больше, чем в самом Марке, и это даже проблемнее Джемина. — Да ладно, расслабься. Или у тебя в планах изобрести новую технику? Типо «поражённый Медузой Горгоной»? — Очень смешно, Хёк, прям сейчас кипятком обоссусь от веселья. Я сейчас вообще слезу с этой адской штуки вот так аккуратненько, и сам на ней катай.. — Стоять! Сумасшедший. Чёрт возьми, просто сумасшедший! С азартом в глазах, хватающий за рёбра и толкающий вперёд. Марк пытается не оглохнуть от собственного визга, а Донхёк — не задохнуться от смеха, когда вместе они мигом пересекают скейт-парк. Колёсики плавно скользят по поверхности настила, и топот кроссовок одноклассника не может заглушить их дикое шуршание. — Боже, пожалуйста, остановись! Я сейчас расслаблюсь и слечу с него! Донхёк! — Зато теперь будет не так страшно на медленной скорости. — Ты издеваешься?! — долгожданное замедление Марк принимает как дар божий. — Ну-ну, ещё спасибо скажешь. И не спорь, в конце концов правда просто расслабься. Я тебя если не словлю полностью, то заторможу. Ты в любом случае не пострадаешь. Понимаешь? — Да делай что хочешь уже.. И Хёк правда продолжает катать его. Уже без радикальных приколов, хотя живот Марка всё равно периодически стремиться слиться с позвоночником, если он вдруг начинает терять равновесие. Через несколько минут становится даже весело, а ещё через полчаса парень уже полностью входит во вкус всей этой атмосферы странной свободы. По ощущениям то же, что и стоять на той небольшой смотровой площадке, когда ветер промывает каждую косточку и мозги своей лёгкостью так, что хочется взлететь. Марк чувствует пугающую эйфорию из-за человека, находящегося и в той, и в этой ситуации рядом. Он пытается либо смириться, либо смахнуть это с полок в своей голове. Есть ли у него время думать о том, почему так приятно, когда чьи-то (одни определённые) ладони греют талию, бережно придерживая и помогая не свалиться со скейта? Даже если есть, ему очень не хочется. Хочется просто наслаждаться моментом, пока можно, пока позволяют. Канадец поворачивает голову, глотая во время смеха потоки воздуха, и застывает. Он смотрит на чужие эмоции и не может оторвать взгляда. Хёк улыбается так ярко, так честно, непритворно. Эта улыбка – сахар. Её одновременно много и мало. Её желанно видеть вечно и не желанно видеть вообще, чтобы не захлёбываться от передозировки сладостью в собственных чувствах. И Марк хочет улыбнуться тоже. Но не хочет чувствовать непонятные перемены, случившиеся где-то глубоко под рёбрами тем вечером в их первую прогулку. — Сползаем? — Скатываемся, — он давит волнения, пряча их во внутреннем кармане ветровки. — Я на десять лет вперёд запасся адреналином. — Ой не могу, ты такой нежный, — Хёк щипает его за щёку и охает, ухмыляясь, когда чужое лицо заливается румянцем. — Трусишка. Определённо. — Отвали, — Марк психует, соскакивая с доски, хватает её в руки и поворачивается на добрые 180 (ещё 180 и получатся желанные 360), случайно попадая по бедру одноклассника и уже порываясь крикнуть «заслужил!», как тот хватает его за предплечье, разворачивает обратно и так ловко, с крошащей нежностью соскальзывает до напряжённых ладоней, держащих доску, что вся злость мгновенно растворяется в небытие. В следующую же секунду Донхёк подаётся вперёд, утыкаясь в сгиб горячей шеи Марка, улыбается (канадец это чувствует собственной кожей) и почему-то ощущается в такой уже превышающей все приличия близости правильно. — Ну прости, прости. О нет, нет, нет, очень плохая идея доверять себя в чужие руки настолько смело. И вообще поддаваться кому-то! Но Марк это делает, когда не отталкивает Хёка, а смиренно ждёт. И что ж, ему нравится? С этим он — поразительно — согласен.