Такие разные сероволки

      К большому удивлению для самого себя, Олег достаточно быстро шел на поправку. Очередное везение? Он не знал, но одно мог сказать точно: ему жуть как хотелось играть на гитаре. Перебирать струны и залечивать музыкой раны не столько физические, сколько душевные. Еще в юношеские годы, когда Волков сомневался или был в угнетенном состоянии, он брал гитару. Когда на душе было легко и радостно, он брал гитару. Когда нужно было подбодрить Серого — он тоже брал гитару. Услышал новую песню — быстро доставал гитару, настраивал ее и наспех подбирал аккорды. Музыка была для Олега чем-то сакральным. Тем сокровищем, что в один миг уносило тебя в другую реальность. Слова песни для Олега порой были не так важны, как важна была сама мелодия. Длинная цепочка нот и аккордов, из которых парень в итоге ткал большое покрывало, на котором изображал все свои чувства.       Олег понимал, что еще не до конца восстановился после кровавого театра, в котором ему досталась роль безвольной марионетки, но терпеть он больше не мог. При перевозе вещей на новую точку, где Олег держал Сергея, он взял с собой старую гитару. Где и когда он ее нашел — он не помнил. Просто взял. Вид ее оставлял желать лучшего, однако функцию свою она выполняла хорошо.       Устроившись в кресле и откинувшись назад, Волков, освещенный мягким светом лампы, что стояла рядом с креслом, провел рукой по струнам. Давно он не слышал этого сладкого звука! Олег водил по струнам и зажимал их бездумно, на автомате, просто, чтобы проверить: сможет ли он после ранений сыграть хотя бы что-нибудь. Мог. И очень даже хорошо. Олег невольно расплылся в довольной улыбке. А когда он в последний раз улыбался? Когда вызволил Серого из тюрьмы? Когда они летели на этом чертовом вертолете? Тогда он смущенно улыбнулся старому приятелю, который испортил его жизнь? Вроде бы, да.       Интересно, а когда Сережа улыбался в последний раз? Когда был на вершине успеха? Ах, точно. Игра. Жестокая рулетка, победителей в которой нет и не было никогда. Его безумный хохот всегда будет тяжелым эхом отдаваться в сердце Олега. Или же это был не Сережа? Да какая сейчас разница! Главное, что он взаперти и никому больше не навредит. Вот только и Разумовский сломан. Подавлен. Разбит на сотню мелких осколков. Как и Олег.       Когда они были подростками, в такие моменты Волков брал гитару, которая гордо висела над кроватью, и играл. Играл и пел. Голос у него был превосходный, Разумовскому нравилось до чертиков. И всё было хорошо, и всем становилось легче! Ребята забывали о тяжести бытия, забывали обиды сверстников, даже сами мирились друг с другом через гитару. Признавались в любви через песни. Лирические, шуточные, это не имело значения. Важно было, что ощущали сами парни в этот момент. А ощущали они солнце. Солнце, разделенное пополам и согревавшее их одинаково нежно.       Олегу стало невыносимо тошно. Вот он здесь, наверху, с гитарой в руках. А Разумовский внизу. На дне. Во всех смыслах. Столько времени Волков был огромной глыбой, но сейчас из-за музыки в мужчине появилась глубокая трещина. Больно. Очень больно. Но из них двоих только у Олега было больше возможностей и больше свободы. Собравшись с силами, он спустился вниз.       Ему казалось, что лестница нескончаемо длинная, а холод подземелья на этот раз был каким-то могильным. Вот он дошел до двери. Коснулся дверной ручки. Жжется. Сильно жжется, будто расплавленный металл вылили прямо на ладонь!       За скрипом тяжелой двери послышалось испуганное «ах!» заключенного. Свет ударил по его затухшим голубым глазам. Пленник закрылся рукой и уполз в темный угол. Он боялся. Боялся, как маленький зверек, попавшийся в ловушку. Сергей прижимался к холодной кирпичной стене и хотел с нею слиться. Лишь бы не видеть Олега. Лишь бы не видеть эту фарфоровую маску недоверия.       Разумовский, не моргая, следил за каждым движением Волкова. Олег же, оставив дверь открытой, сел на середину комнаты, поджав ноги. Приближаться к Сергею он не стал, потому что знал, что Разумовский будет от него бежать. Будто его заставили в тот раз быть слоном, а не Олега. Будто Серого держали в клетке и играли на его жизнь. Но, так или иначе, Волков взглянул на заключенного и слабо улыбнулся, показывая, что никакой опасности для Сергея не представляет. Разумовский был шокирован. Впервые после заключения он увидел, как Олег улыбается. Улыбается ему! Сердце забилось чаще. То ли от страха, то ли от удивления. Сергей заинтересованно отполз от стены на небольшое расстояние, но из тени не выходил. Боялся.       Олег выдохнул, собрался с силами. И заиграл. Играл медленно, осторожно, чтобы резкие звуки не оглушили Сережу. Чтобы тот снова не уполз в укрытие. Чтобы не зажал уши ладонями и не скрючился от боли. Олег играл долго. Играл знакомые мелодии, импровизировал, сливал две песни в одну. Но играл. Как же ему хотелось, чтобы Сережа, его Сережа вышел наконец на свет, приблизился вплотную и улыбнулся.       И Сережа вышел. Аккуратно, чтобы Олег не престал играть. Разумовский впервые за долгое время выпрямился, вытянулся. Пелена перед глазами пропала, а тяжелый камень в груди дробился и превращался в пыль. Отголоски юности вихрем влетели в помещение и подарили обоим летний жар. Разумовский сел рядом с Олегом, который не переставал играть. Боль от ранения уже давала о себе знать, но он не остановился.       Олег будет играть до тех пор, пока стена, возведенная не по их вине, не рухнет. Пока Карфаген не разрушится и пока солнце не взойдет над ними!