If not u

      Он уже и не помнил, когда впервые почувствовал эту жгучую боль внутри. Как по его венам медленно расползались корни, протекающие к самому сердцу, и как из тела вырастали самые настоящие цветы — алые, как свежая человеческая кровь, особенно видная на белом и пушистом, но ужасно холодном снегу.       Инуи долго рассуждал о том, кто так любил эти цветы. В его жизни было не так много людей, которых он любил. Он кидался от одного образа к другому, надеясь прийти к единому пониманию, найти того, от кого его жизнь сейчас зависила, но никак не мог остановиться на ком-то конкретном.       Он помнил тот вечер.       Когда он в одиночестве бродил по кладбищу в надежде не найти нужную могилу и узнать, что всё было его самым главным ночным кошмаром. В тот злосчастный вечер он нашёл её, но не подходил ближе, остановившись всего в нескольких метрах. Ноги не слушались, глаза неприятно щипало, тело мелко дрожало.       Кровавые камелии около могилы сестры и единственный оставшийся дорогой человек напротив неё. Хаджиме Коконой — причина его резких бед и напастей, но почему-то Сейшу не торопился винить его в этом и бросаться на него с обвинениями.       И, спрашивается, чего бегать-то было, когда ответ перед самым носом ходил?       Сейшу Инуи следовало помнить, что кроме Коко — у него никого не осталось. Правда, блондин навязчиво цеплялся за мысль о том, что камелии любила сестра, а не Коконой, только вот всё было наоборот.       Сестра умерла, а умершие подобного не вызывали.       — Инупи, чего застыл? — голос Коконои хрипит, активируя заснувший мозг Сейшу, он поднимает взгляд, тут же обходя финансового гения. — Эй, что... — он оборачивается, не договаривая вопроса, смотрит на физиономию, рвущую цветы и отбрасывающую их подальше от могильной плиты. Коко старается не выйти из себя, подавляет бурю непонимания и ярости внутри, но с треском проваливает эту миссию, когда последний цветок летит ему в лицо.       Он, шокированно уставившийся на друга, идёт ближе — шаг, напористый и слегка резкий, но медленный. Только вот сейчас Инупи не выдерживает, падая на землю и пачкая постиранную одежду; слёзы горечи и обиды катятся по лицу, щёки краснеют, а глаза неприятно щипает. Он понимает, что это была последняя капля.       Сейшу хочет завыть, но он упрямо сдерживает в себе эти порывы, не обращая внимание ни на Коко, присевшего рядом с ним и пытающегося заграбастать его в свои руки и увести с кладбища, ни на собственный противной хрипой скулёж, наконец, вырвавшийся из его груди. Руки Хаджиме медленно поглаживают сгорбившуюся спину Инупи, он не понимает резких поступков друга, сбрасывая всё на то, что тот ещё до конца не может отпустить. Да и он, честно говоря, тоже не отпустил достаточно.       — Эй, Инупи, идём домой?...​— Коконой​ шепчет это прямо в ухо Сейшу, по телу второго пробегают предательские мурашки; он, тяжело вздыхая, поднимается с земли и стряхивает всю грязь с колен. Коко, не долго думая, хватает его под руку и уводит подальше от этого гиблого места.       Пока они шли, мысли Инуи были заняты совсем не тем, чем надо — домой? А разве у них есть дом?       Теперь же, сидя на корточках перед спящим Коконоем и чуть захлёбываясь в собственной крови и лепестках Камелии, пытаясь не издать ни малейшего звука, он с горечью внутри понимает, что лучше бы ему было не осознавать собственной привязанности и его личного жнеца. Лучше бы он был непроходимо туп и до конца своего жалкого существования волочил в разуме один-единственный вопрос.       Какого?..       Правда, всё это так и осталось жалкими мечтами, потому что Инуи понял всё почти с самого начала. По крайней мере, чем он болен и лечится ли это. Об остальных познаниях он искренне жалел, но всё же попрекал себя за это лишнее чувство, от которого нужно избавиться.       Но ведь если сам себя не пожалеешь, никто не пожалеет, не правда ли?..       Как ему было избавиться от жалости к себе? Он чувствовал себя загнанной в капкан антилопой, даже тут находя причину для осуждений! Почему антилопа — честно, он и сам не знал, но постоянно корил себя за это сравнение, ведь он же хищник.       Или нет?..       Он,​ неожиданно зажмурив глаза, ушёл в соседнюю комнату, считавшуюся санузлом и, посметрев на маленькое грязное и затёртое от старости зеркало, плюнул всё содержимое в раковину, не заботясь ни о засорении подводки крупными лепестками, ни о кровавых следах на самой бледно-жёлтой раковине.       Всё равно отговорится, либо отмолчится.       Так ведь, да?..       На губах металлический привкус крови, смешанный с чем-то болезненно-сладковатым, и Сейшу мгновенно догадывается, что это сок от лепестков, который тут же оказывается выплюнутым в раковину, которая, в свою очередь, усыпана чередующимися брызгами, будь то даже каплями, крови: мелкими, средними и крупными; отличающимися даже по цвету: темно-алые переплетались с сочными бордовыми, а поверх почти каждой были мелкие, ярко-красные, подстать цвету самого цветка, вкрапления.       — Чёрт, во рту будто бобры были... — шипит Инупи, ощущая в ротовой полости неприятную горечь, желчь. Вода из крана льётся слишком быстро, шумит и раздражает; Сейшу ускоренно отмывает раковину, послышав шорохи со стороны входной.       Неужели блондин так громко плевался ядом в ванной, что разбудил спящую красавицу? Сейчас он беспокоится об этом меньше всего — они всё равно увидят друг друга в этом маленьком клочке большого дома. Пожелтевшая раковина принимает более презентабельный вид, чем парой секунд раньше; с противным скрипом приоткрывается дверь и Хаджиме аккуратно просовывает в небольшую щёлку между дверью и косяком голову. Его хмурый и сонный вид забавит Сейшу, он прыскает со смеха и прикрывает рот рукой.       — Эй, хватит! — не выдерживает Коко, заходя в ванную и тыча друга меж рёбер длинным указательным пальцем. Сейшу неумело отмахивается, поскальзываясь и падая на пол, он шипит от боли — удар об край ванной явно не лучшее, что было с ним в жизни.       — Ауч! — Сейшу потирает затылок, перед глазами пляшут звёздочки, а отбитая к чертям задница даёт о себе знать. — Тебя стучать не учили?       — Подумаешь, — Коко заливается смехом, потирая сонные глаза и попутно зевая. — тебе жалко такого зрелища?       — Раздражаешь, — Инупи пытается подняться с пола, ступни неумолимо скользят, но он догадывается ухватиться за край ванной и, наконец, поднимается на ноги, потирая поясницу и отшибленный зад. — исчезни.       — С вашего позволения, король, — Коконой ещё умудряется скалить зубки, чувствуя удар прилетевшей в затылок туфли. — ай, больно же!       — Не свисти!       — Я и не... — Коконой​ резко обрывает фразу, от этого Инупи становится ужасно страшно; он останавливается, держа в руке вторую туфлю. — Что ты тут забыл?       Сейшу оборачивается, удивлённо тараща глаза на друга, который смотрит на него с таким же выражением лица.       — О чём ты?.. — внутренне блондин боится ответа, сердце противно сжимается, Сейшу начинает думать, что его сейчас прогонит не абы кто, а лучший друг.       Проходит минута, две, три, и Коко резко начинает смеяться, снова выводя Инупи. Второй хочет кинуть в брюнета ещё одну туфлю, но удерживает себя от этой прекрасной возможности. Сейшу, тяжело вздохнув, падает на диван.       — Он и правда распустил Свастонов, — тихо мямлит Инуи, но настолько, чтобы брюнет слышал. — Такемичи тоже ушёл. Поднебесья нет — всех оставшихся Небесных королей в колонию отправили...​       — Даже Какучё?       — Нет, — договаривает второй, почёсывая затылок и путая слегка отросшие волосы. — он избежал наказания за счёт того, что и сам был жертвой.       — Мне его жа-аль, — брюнет уныло тянет буквы, сверля потолок взглядом.       — Если бы он это сейчас услышал — убил бы... — Сейшу​ поворачивается к другу, улаживаясь на правый бок. — Возможно.       — Он один остался, — бубнит Коконой, потирая виски и жмуря глаза. — совершенно один. У него ведь только Изана был, так ведь?       — Оно и ясно, — утвердительно кивая, отвечает Инупи, мучительно-грустно ухмыляясь. — но не надо его жалеть. Самому тебе это нравится, разве?       — Мы не обо мне сейчас говорим, — уныло ворчит брюнет, запрокидывая голову за спинку дивана. У Инупи внутри что-то щёлкает.       Он всегда так делал, когда у него болела голова.       — Сильно болит? — интересуется блондин, прожигая собеседника тёмно-изумрудным взглядом.       — О чём ты? — Коко удивлённо вздымает брови, шире распахивая глаза.       — Не строй из себя дурака, я хорошо знаю твои привычки, — напирает второй, поднимаясь и уходя ближе к выходу.       — Тц, не настолько, чтобы ты об этом беспокоился, — отрезает Коконой, закатывая глаза и принимая позу лотоса. — и всё же, зачем ты пришёл?       Сейшу останавливается между серединой комнаты и выходом, думает и пытается подобрать слова, но все хорошие мысли и фразы неумолимо уплывают из головы. Всё, о чём блондин хотел поговорить с брюнетом при случайной встрече кануло в бездну, он понял, что говорить ему, в принципе, нечего.       — Потому что возвращаться больше некуда, — в голосе Сейшу застревает лёд, он пронизывает некогда тёплый и уютный тембр парня. Брюнет на его слова реагирует весьма остро — дыхание становится тяжёлым, тело дрожит, и он ужасно боится. Он понимает, что хуже уже некуда. — и ты единственный, кто это прекрасно знал.       Хаджиме Коконой добит по собственной вине и воле — язык, отныне, его враг.       Дверь беззвучно захлопывается.