If not u

      Куда приводит отчаяние?       Боль, разрушение, нарастающее равнодушие и — радостное опустошение — жалкие признаки потухшего разума.       Немногие знали, каково это. Немногие знали людей, прошедших через это. Немногие выбрались их этой бездны, но многие остались там гнить.       Сейшу Инуи был одним из них.       Найти ночлег на некоторое время было проблематично — ни денег, ни времени — одним словом — ничего у него не было, за исключением искалеченной судьбы и ужасной будущей смерти, каковой никому не пожелаешь.       В далёкие годы он проклинал Коко за свою привязанность к нему, за свою больную любовь к нему, но сейчас, будучи вполне здравомыслящим человеком, он понял, что виноват только он один.       Спустя три дня после побега из убежища он, наконец, нашёл жилище — спасибо неугасшим связям. Деньги тоже оказались не такой уж и проблемой — пошел работать в первую мотомастерскую, какая пришла на ум — Дракен стал для него спасением.       Проводить время с этим спокойным и серьёзным парнем стало привычнее, чем находиться в церкви каждое воскресение по старой привычке, передавшейся от неудавшегося командира. В какой-то момент Рюгудзи стал его спасением, не задающим лишних вопросов и не толкающим ненужные колкости направо и налево.       Конечно, огромных денег работа в мастерской не приносила, но ему, Сейшу, это меньше не нравилось. Так было даже спокойнее.       В какой-то момент времени приступы стали особенно редкими — если раньше они проходили три-четыре раза в неделю, то сейчас еле дотягивали до одного. У Инупи было только одно объяснение — он стал реже думать о Хаджиме. Возможно, это из-за повышенной нагрузки на работе, а может и из-за того, что он стал отпускать, правда, во второй вариант парень верил с трудом — без надлежащего лечения ханахаки не исчезает.       Лечение = операция.       В определённые моменты он даже задумывался о ней, чтобы навсегда забыть о приступах, но и ужасная побочка пугала не меньше, чем ненавистные приступы. Правда, в какие-то моменты Сейшу задумывался, что она оправдывает все страдания в полной мере, и он понимал, что, возможно, не прав в этом суждении, но ведь это только его мнение, не правда ли?       Мнение маленького человека с загубленной жизнью.       Раньше, за года два до этого дня, он даже не задумывался, что всё, что с ним произошло в тот злополучный день, изменит его жизнь на "до" и "после".       Это была пятница. Лето. Солнечное и жаркое, отчасти знойное и от этого более неприятное, иногда даже мерзкое для него. Он уже во второй раз "истекал" липким противным потом. В убежище он вернулся уже ближе за полночь, когда яркий полумесяц освещал тихие улочки грубого и преступного Токио.       В входной было прохладно, хорошо, но без Коко, который в очередной раз ускакал по делам. Сейшу часто говорил ему, что он попадётся и сядет в колонию, но тому было хоть бы хны.       Сегодня Инупи ночевал один.       Отчасти он был даже рад —на нервы капать никто не будет, как это любит делать Хаджиме, но из-за его отсутствия в комнате было так тихо и спокойно.       Могильно.       В тот вечер блондин был подозрительно насторожен — что-то сильно не давало ему покоя. Внутри было плохое предчувствие. У него болело горло, будто его что-то резало изнутри, но он молчал об этом.       Когда боль стала нестерпимой, он, подрываясь с дивана, побежал в ванную, буквально падая на раковину и плюясь кровью и чем-то безумно сладким. Красные, бордовые, ярко-алые пятна растекались по раковине, производя на свет нечто подобное произведению искусства. Сейшу в недоумении смотрел пустыми глазами на раковину, сжимая её края. По его подбородку медленно стекала слюна, перемешанная с кровью и чем-то более жидким.       Он был в ахуе. Когда осознание произошедшего пришло к нему, он, наконец, увидел нечто более странное, чем кровь.       Лепестки — красные, похоже, даже бархатные, среднего размера.       Кровь ещё можно было списать на что-то, сродни усталости или серьёзному изнеможению организма, но лепестки, взявшиеся невесть откуда — нет. Он не чувствовал сильной усталости, лишь ноющую жуткую боль в горле и лёгких; он, схватив первую попавшуюся под руку тряпку, стал драить раковину и, поглядев на своё пустое лицо в запотевшее зеркало, увидел совсем маленькие капли крови, которые тоже надо было отмыть.       Он медленно тёр раковину, издающую скрип и свист при каждом прикосновении. Он хмурился, пытаясь осмыслить произошедшее, но не мог. Сейшу, как бы банально это не звучало, не знал, что с ним творится, и, в целом, не хотел знать — это приносило ему тонны негодования и боли.       Инуи начал думать, что если сейчас он узнает,что с ним происходит, он сойдёт с ума, но и оставлять это на самотёк — не лучшее, что можно сделать в этой ситуации.       "Хорошо было бы вообще не страдать от этого" — подумал он тогда, промывая уже тряпку под струями холодной воды с резким запахом хлорки.       Сейчас он уже отчаянно скучал по Коко и боялся неизвестного будущего, которое их ждёт.       Самым страшным для него тогда было потерять его.       Его, который остался с ним, а не исчез навсегда.       Его, который является его смыслом жизни и единственным дорогим человеком на данный момент, не считая мёртвой сестры.       Его, который терпел занудство блондина.       Неожиданно, Инупи подумал, что Коко — идеальный.       Именно в тот злосчастный момент всё встало на свои места, и случившееся с ним, Сейшу Инуи, возымело страшное название.

Ханахаки.

      Эта болезнь была самой страшной для многих, хоть и излечимой. Сколько страданий было пережито теми, кто страдал ею? И сколько же умерло из-за неё?       Сейшу не знал ответа, но знал одно — теперь он в этой же лодке.       Сейчас, когда воспоминания накрыли его с головой, он задумался, что лучше бы он тогда умер или, на крайний случай, сделал операцию. Тогда бы всех его страданий не было бы.       Он, находясь в маленькой, но уютной комнате, чувствовал себя болезненно одиноким, и ему казалось это более худшим, чем быть таким больным.

***

      Спустя несколько дней неизвестности и самобичевания жизнь Коко пошла своим чередом — медленно, тихо и спокойно. Удивительно, но он не смог найти для себя ничего хорошего — большие деньги требуют большего, а так ломаться он не хотел. Только не с чужими людьми. Если бы со своими или, так и быть, на своих.       А были ли эти "свои"?       Были, правда, их с ним не было. Мимолётные встречи с бывшими свастонами, почему-то, чаще всего с Мицуей и Хаккаем, не приносили ничего ни хорошего, ни плохого. Только скудный кивок в качестве приветствия и один-единственный вопрос Мицуи о том, что с Инупи, который провалился сквозь землю.       — Ты... один, — Мицуя пытается подобрать нужные слова, чего-то боится, вероятно, сказать лишнего; Хаккай позади него удивлённо вскидывает бровь, но упорно молчит. — где Инуи. Вы же, вроде как, всегда были вместе? Что-то случилось?       — Канто, вот что случилось, — он буквально выплёвывает это, Мицуя в этот момент понимает, что задел Коко за живое. — Он будто сквозь землю провалился, правда, один раз я его видел, мы поговорили, но... ​— Хаджиме секундно думает, глядя на свинцово-серое зимнее небо. — Я, видимо, перегнул палку и сказал лишнего.       От таких подробностей даже Хаккай подавился воздухом — финансовый гений всегда был скрытным и молчаливым до информации о его жизни и внутреннем состоянии.       — И что же такого ты ему сказал, что он исчез и не появлялся вовсе? — Мицуя хочет знать больше, он хочет позволить черноволосому высказаться, но в глубине души он понимает, что, вероятно, Коконой больше ничего не скажет или сведёт тему.       — Сегодня ужасно холодно, —Коко смотрит на Таканчика — хмурящегося и недоумевающего и понимает, что он всё поймёт, даже больше. — и небо сегодня ужасно — оно пасмурное, солнце совсем не греет.       Коко прикрыл глаза, кивнул на прощание и ушёл как можно скорее, чтобы не попасть под большие расспросы. Он оставил двух парней без точного ответа — и правильно сделал, как он думал.       — Таканчик, что он имел в виду? — оддёргивает Мицую от раздумий Шиба, заглядывая прямо в лицо другу. — А, Таканчик?       — Ничего необычного, — Мицуя почти шепчет, он хочет спросить ещё о многом, но уже не может, да и Коконой не скажет — личное. — когда-нибудь поймёшь, а сейчас — рано.       — Эй, почему? — негодование Хаккая выливается в крик, он встаёт перед другом, почти братом, но тот нагло его обходит и не говорит больше ни слова о Коко и Инупи, даже несмотря на все вопросы Шибы. Он понимает, что это не всеобщее достояние, хоть и доверяет Хаккаю.       Сейчас же, вспоминая о произошедшем, Хаджиме хочет ударить себя за тот день, чтобы вообще ничего не говорить в будущем. Он жил в убежище уже очень долго, тратил накопленные им деньги и просто надеялся, что в один прекрасный день Инуи вернётся. Надеялся, что всё снова будет как раньше.       Правда, жизнь решила иначе.