Развязка
4 апреля 2022 г., 13:48
С тех пор, как Америка исчезла в последний раз, прошло девять лет. Пол ещё в злосчастном сентябре 1980-ого поклялся в том, что обязательно найдёт Америку и женится на ней. Он чувствовал, что не может упустить такого человека и оставить его в незаслуженном одиночестве. Душевное состояние, которое переживал Пол осенью 1980-ого, усугубила гибель Джона Леннона. Пол оказался на грани самоубийства. Удержали его семья и надежда найти Америку.
Он строил множество предположений, где бы могла оказаться Ами. Штаты? Вероятно. Однако там её будет сложно найти. Германия? Её отец вроде как имел немецкие корни. Франция? Её родители долго жили там. Тем более, Америка свободно владела европейскими языками, и преград перед ней не было.
Линда поначалу вообще не подозревала, что существует такая Америка Зами. В 1968-ом году Линда затмила личность Америки, а сейчас Зами успешно отыгрывает реванш. Но дёрнуло миссис МакКартни за язык побеседовать с Полом об увлечении Джимом Моррисоном в шестидесятых, а Пола — об увлечении Америкой Зами, о которой он рассказывал жене с таким упоением, что можно было заподозрить что-то неладное. Но Линда удивительным образом осталась на голубом глазу, и последняя фраза Пола о том, что судьба Америки ему неизвестна, исключила любую возможность ревности. Но именно надежда, что МакКартни ещё может найти Ами, каждый раз одергивала его, когда он задумывался о суициде.
Как уже говорилось, начался 1989-ый год. Пол оставил надежду жениться на Ами и помочь ей воспитывать детей. Его дочери Мэри и Стелла и сын Джеймс стали довольно взрослыми: в наступившем году им должно исполниться по двадцать, восемнадцать и двенадцать лет. Но Полу причиняла боль мысль об уходе из семьи. Девочки его бы скорее поняли, а вот Джеймс вступает в сложный пубертатный период, нужно проявить особую деликатность, чтобы не травмировать его, мальчика, которому тоже предстоит быть отцом.
В редкие свободные минуты Пол читал книги по педагогике и психологии. Будучи уверенным, что это вряд ли пригодится, непрестанно прокручивал в голове разговор с детьми, шлифовал фразы. Я полюбил другую женщину. Так случается в жизни. Это не означает, что я плохо отношусь к вашей маме. Я буду жить с другой женщиной. Это не значит, что я разлюбил вас. Это не значит, что наша дружба прекратилась. Это не значит, что я от вас отказываюсь, и что мы расстаёмся навсегда. Всегда может быть только одно: я всегда буду вас любить, беречь, опекать. Я всегда буду вам помогать и дружить с вами. Родительская любовь вечна. Он чувствовал вину перед дочерьми и сыном. И никогда не думал над оправданием для Лин. Для неё он хотел уйти в никуда.
Ко всему прочему супружеские отношения давно утратили тепло и нежность, обратились в дежурные улыбки и любезности на светском выходе и в соседское равнодушие, сухую заботу и безынициативное выполнение обязательств, и это безмятежное течение вод нельзя было обернуть в весомый повод для развода, а вовлекать другую женщину в их отношения и навлекать на неё незаслуженный гнев ему до ужаса не хотелось. Пол запутался.
Мысли об Америке преследовали его в течение серьезного срока в почти десятилетие. Каждый год, девятнадцатого июня, он мысленно поздравлял Ами с днём рождения. Он писал новые песни, вдохновляясь их разлукой и несложившейся любовью. На ночь он представлял, как целует её губы, нос, лоб, глаза, ключицы. Она снилась ему каждый раз, когда ему снилось хоть что-нибудь. Тогда он забывал обо всех будничных частностях и условностях. Он думал, насколько краше она станет, когда увидит её в следующий раз, если это произойдёт, и каким стариком к этому моменту станет он сам.
Начало конца истории происходит в марте. Линда собиралась устроить роскошное празднование двадцатилетия свадьбы. Пол уже не видел для себя смысла в этом празднике, для него 12 марта 1969 года стал днём, когда он разбил сердце Ами. Этот день уже не мог стать его праздником. Это праздник Лин. А для Пола — обязанность.
Чем ближе становился этот день, тем интенсивнее шли приготовления и тем сильнее становилась тоска Пола. Огромные усилия, которые он прикладывал все эти годы, чтобы не обнажить перед Линдой своего непоправимого предательского разочарования, приобрели пугающие масштабы.
Пол перестал гулять по Лондону пешком, его всюду преследовали папарацци. Но они не помешали ему прийти в гости к Джорджу Мартину в Эбби-Роуд. Как и в прежние времена, почти на всех горизонтальных поверхностях высились горы писем. В них-то Пола и караулили неожиданности.
Джордж приветливо встретил МакКартни.
— Знаешь, после распада The Beatles прошло девятнадцать лет, а сюда до сих пор приходят письма, — вздохнул он, взяв с верхушки одной стопки конверт и оглядев его синие каракули. — Немалая их часть адресована Америке, и мы пересылаем их ей. Жаль, что она загубила свою карьеру. Она была очень талантлива.
По душе Пола ударило осознание того, что это он заставил Америку закопать свой талант в землю. Несмотря на то, что он пять лет уговаривал её продолжать музыкальную деятельность, он в один день разрушил все перспективы Америки в шоу-бизнесе, а заодно навсегда разбил ей сердце. В тот самый мартовский день на закате шестидесятых. Но Пол вспомнил первую часть фразы, и боль сменилась вспышкой надежды. Пол вздёрнул брови и тут же выпалил:
— У тебя есть её адрес?
Джордж вздохнул и протянул руку к стопке конвертов. Один из них был подписан на переадресацию. Мартин протянул его Полу. МакКартни с трепетом в душе взглянул на заветный адрес.
Государство Израиль, город Хайфа, ...
Пол долго вчитывался в название улицы, в номер дома, в котором уже столько лет скрывалась Америка. Ну какая страна ещё могла приютить её! Как только он раньше не догадался? — Можно я передам ей это письмо лично? — спросил Пол уже внешне спокойно. — Ну как знаешь, — мистер Мартин усмехнулся. Пол тут же наспех попрощался с Джорджем и поехал в аэропорт, где взял билет на ближайший рейс «Лондон, Хитроу — Тель-Авив, аэропорт имени Бен-Гуриона». До вылета оставался час, Пол судорожно искал телефон и, когда нашёл, позвонил Линде и не сказал, а шмальнул из ружья прямо в трубку: — Я лечу в Нью-Йорк. Меня срочно вызвали. — То есть как так? — удивилась Линда. — Когда ты вернёшься? Ведь уже четверг! — Я не знаю... Я позвоню, — Пол бросил трубку. Бедная Лин... Пол жалел её, наверное, не меньше, чем Ами. Но у Лин было больше сторонников, чем у Ами, все встанут на её сторону и защитят. А годовщина свадьбы... Пол забыл. Он теперь знал, где Америка. Тем же вечером Пол оказался в Израиле, хотя четырёхчасовой полёт показался ему бесконечным. В голову даже не приходила мысль, что несколько часов незначительны на фоне многолетних разлук. Он успел подумать, казалось, обо всём: рада ли будет ему Америка? Насколько она ему удивится? Сильно ли она изменилась? Ещё полтора часа он расспрашивал сотрудников аэропорта, как ему добраться, и решил взять такси, сколько бы оно ему ни стоило. Оставалось придумать подарок. Срезанные цветы Ами не любила, а живые она наверняка разводила сама. Пол решил, что лучшее, что он может предпринять — купить что-то её детям, даже самое простое, в знак внимания. Проявить заботу о них — значило купить расположение матери. В размышлениях о подарках Пол впервые задумался о личной жизни Америки. Вдруг она всё же вышла замуж и родила ещё ребёнка или даже нескольких? Вдруг ушла в ортодоксальную жизнь? Тогда его приезд точно будет катастрофой... Он отогнал эту мысль и набрал в ближайшем магазине пятифунтовый пакет конфет, которые обожали его родные дети... В конце концов, один из детей Ами — их с Полом общий ребёнок, и он едет знакомиться с ним... или с ней. МакКартни эта мысль словно приподняла над землёй. Когда голубым утром машина такси остановилась напротив аккуратного белого домика, окруженного цветущими деревьями и кустами, с окнами от пола, в одном из которых даже горел бело-жёлтый свет, Пол резко сбросил с себя сон, овладевший его усталым от переживаний сознанием. Он выскочил из машины, чуть не потеряв равновесие — он не сразу понял, что находится в городе, раскинувшемся на крутой горе Кармель на берегу Средиземного моря. Пол нащупал конверт со счастливым письмом, которое привело его сюда, покрепче обнял пакет с конфетами и направился к дому. На мгновение им снова овладели сомнения, но они нисколько не сковали его тела. «Ты столько лет мечтал об этом, чтобы сдаться?» Всё на свете перестало иметь значение. Пол постучал четыре раза, зная, что сейчас Америка не спит из-за предчувствия, подсказанного ей очень развитой интуицией. Он запасся терпением, но ожидание оказалось коротким: поперечные жалюзи на оконце двери накрыла тень, послышался шорох, и между раздвинутыми пальцами створками появился зелёный глаз. Пол услышал свой пульс. Дверь отворилась. — Вам письмо из Лондона, — Пол протянул конверт и потряс пакетом конфет. — ... и посылка. Только после этого он посмотрел на Америку. И подумал — она его ждала! Иначе не стала бы оставлять свой адрес Эбби-Роуд. На самом видном месте! — Спасибо, мистер Почтальон. Вы, наверное, проделали огромный трудный путь. Проходите в дом, я вас угощу. В утренней синеве он почти ничего не видел, но слышал: это его Ами, ласковая Ами из шестидесятых... Она закрыла дверь, и он крепко обнял её, боясь, что она вылетит из его рук птицей... Вскоре они оказались в просторной кухне-гостиной, где и горел свет. У стеклянных раздвижных дверей, ведущих в сад, осыпанная бумагой, стояла на столе печатная машинка. Только при свете лампы Пол смог разглядеть изменения в Америке: малокровная белизна кожи сменилась смуглостью южного жителя, из-за чего черты лица обозначились немного резче. В целом — та же Ами, ради которой... От завтрака Пол отказался, а клянчил у Ами рассказа о своей жизни, и она как никогда откровенно поведала ему о себе, всё же хлопоча над угощением для гостя: — Старшей, Ширли, в ноябре исполнилось восемнадцать, сейчас она служит в армии, в разведотряде. — «Партизанка, вся в маму!» — подумал Пол, улыбнувшись. — Спокойная, рассудительная, но за словом в карман не полезет. И словом владеет так искусно, как нам с тобой не владеть никогда. Младшая, Авия, учится в школе, ей восемь с половиной, но она уже на чём только не играет: на фортепиано, на флейте, на гитаре, на скрипке. Стараюсь сама учить, но не всегда успеваю и нанимаю учителей. Здесь их трудно найти, Израиль — страна «конкретных» профессий, и в будущем всё станет ещё строже. Сама я зарабатываю словом, — Америка бросила взгляд на печатную машинку, зеленеющую среди желтоватой бумаги, — переводами с европейских языков на иврит и обратно, сочиняю сценарии к двум телепередачам, иногда к кино, веду колонку в искусствоведческом журнале. Недавно позвали на радио, но я не уверена, что стоит оставлять дистанционную работу: даже находясь дома, я не всё успеваю, поэтому к нам приходит домработница. На пасхальные каникулы к нам приезжает сестра с семьёй, и они путешествуют по морям, сами или с нами, а летом, когда здесь становится слишком жарко, мы вместе путешествуем ещё куда-нибудь. Утопия!.. — Я развожусь с женой, — выпалил Пол, точнее, не он, а та его часть, которая существовала автономно от мозга. А затем и продолжила: — И я приехал сюда, чтобы предложить тебе выйти за меня... Слова прозвучали, и Пол их не мог остановить или развернуть. Словно это сон, где все подсознательные стремления выплывают из укрытий. Но он знал, что это полный абсурд: жизнь Америки уже сложилась, и он лишь станет пятым колесом. А секунду спустя, заметив огонёк иронии в её глазах, понял: она знает, что это лукавство. Она всегда всё знает. Она стояла совсем близко, коснулась рукой его плеча и вновь отвернулась к плите. Через несколько молчаливых секунд она уставила блюдами стол-остров, за которым устроился гость, и продолжила, как ни в чём не бывало: — Сегодня пятница, Авия не учится, поэтому, как отоспишься, сможешь с ней поиграть. Ближе к вечеру приедет Ширли. Она отдохнёт, и будем ужинать. Я позвала гостей, но ты их не смущайся. Кстати, ты когда улетаешь? Пол прикинул: утро пятницы, а в воскресенье вечером нужно быть в Лондоне на торжестве. — В ночь на воскресенье. Америка взглянула на внутренний календарь, и в глазах вновь зажёгся тот ироничный огонёк. — Значит, в ночь на двенадцатое марта, — она сказала это так невозмутимо, словно эта дата утратила какие-либо ассоциации. — Значит, завтра сходим на пляж и проведём тебе экскурсию по городу. Пол давно не ел Аминой стряпни и не сомневался, что это так же вкусно, как было всегда. Но никак не мог прикоснуться к еде, настолько он волновался, только вскочил с места и отпрянул к Америке, оказавшись под обжигающим прицелом её глаз. — Ами... — только и смог выдавить Пол, не зная, какую фразу преподнести первой. В голове вразнобой звучали фразы: «Я столько лет мечтал об этой встрече», «Наконец-то я тебя нашёл», «Я пролетел ради тебя полмира, и пролетел бы ещё столько же», «Ты такая женщина, каких на земле больше нет», «Хочу провести остаток дней с тобой», «Какое это чудо, что мы снова встретились». Всё, что Пол мог сделать — крепко обнять её. Он почувствовал родной запах, к которому примешались душистые ароматы востока: сандала, персика, жасмина, оливы, граната, мускуса. Она легко коснулась кончиками пальцев его затылка, так, как могла только она, так, как она это делала больше двадцати лет назад. Он закрыл глаза и прижал её к себе ещё сильнее. — Я пойду постелю, а ты пока хоть что-нибудь съешь. Ами поднялась на второй этаж, и Пол остался наедине со смятенным сердцем. Есть он всё ещё не хотел, и уснуть ему тоже вряд ли удастся. Ему открывались новые глубины его чувства. Насколько мог околдовать человек, чтобы спустя десятилетия любить его всё сильнее и сильнее? Пол думал об этом не впервые, и всегда спорил сам с собой, поскольку советоваться ему было не с кем. С одной стороны, думал он, живи они вместе все эти годы, уже давным давно бы друг другу наскучили. С другой, разве Ами может наскучить? Нет уж! Она такая разная, интересная, её только изучай и изучай. Она никогда не стоит на месте, её жизнь всегда полна, а она всегда динамична, только и успевай изумляться! Но с третьей стороны, они же жили вместе в 60-ые, и чувства к ней, кажется, остыли... Впрочем, как жили — много работали, спали, узнавали неприглядные стороны на гастролях, Пол прятался у Америки от своей девушки Джейн, принёс обеим немало печали... Как же больно об этом думать... Пол продолжил размышления об этом и после того, как Америка проводила его в просторную гостевую спальню. Но мысли быстро убежали в другое русло: всего одна стена разделяла его и их с Ами дочку. Он вспомнил обманный отпуск в Токио, последнюю встречу с Америкой в Лондоне, когда узнал, что у них будет ребёнок. Он представил, как наконец познакомится с девочкой и помузицирует с ней. Эта мысль настолько умиротворила Пола, что через несколько секунд он уже провалился в сон. Его разбудила громкая музыка, звучащая во внутреннем ухе, и тут же стихла. Внизу звенела посуда. Пол проспал всего пять часов, но чувствовал себя бодро как никогда, хотя и казалось, что он только моргнул. А ещё снились сны, от которых осталась сладость в груди. Так он давно не просыпался. Спустившись вниз, он обнаружил Америку, вычитывающую текст на тонкой жёлтой бумаге и помешивающую суп. — Привет! — она заметила Пола, едва он переступил порог кухни. — Сейчас я познакомлю тебя с Авией. Только пока я не буду говорить, что ты её отец. Через несколько минут Америка привела смуглую, долговязую девочку необычайной красоты. Трудно было разделить, где отцовские, где материнские черты — настолько она была похожа на обоих. Как Пол часто слышал: настоящее дитя любви. Разве что она внушала присущее её матери ощущение чистоты. И тут Пол подумал: «Вот бы она не восприняла меня как МакКартни!» — Авия, — Америка говорила по-английски, — познакомься, это Пол. Он прекрасный музыкант и может многому тебя научить. — ...И с большим удовольствием! — добавил Пол. — Привет, а я Авия! — воскликнула девочка нежным голоском, похожим чем-то на голос её бабушки Мэри МакКартни. — Я люблю играть на барабанах, на флейте, на гитаре. Покажи, что ты умеешь! Пол смущенно рассмеялся, и Авия схватила его за руку и повела за собой наверх. Они оказались в комнате, полной разных инструментов. Они почти не разговаривали, Авия сыграла несколько пьесок на разных инструментах: играла она для своих лет достаточно хорошо, даже очень. Когда Пол хвалил её, она делала жест рукой, мол, не очень, и хмурила брови. Потом она села на кресло и серьёзно заявила: — Теперь твоя очередь! Пол сыграл несколько своих песен под гитару, потом под фортепиано. Молчание Авии казалось МакКартни очень строгим, и это его напугало. Самый маленький и самый важный критик в его жизни. — Это всё ты сочинил? — спросила она, не сбавляя серьезности. — Да, я. — Пол уже не знал, к чему готовиться. — А знаешь, это очень круто, я бы выучила твои песни! Покажешь мне некоторые аккорды? Пол никогда никого не учил, зато какая у него ученица сейчас! Они прозанимались несколько часов и разучили «Ob-La-Di Ob-La-Da». Когда они спустились в гостиную, где уже накрывался стол к званому ужину, Пол понял, что давно не ел, но не замечал голода. На кухне, устроившись за столом-островом, беседовала с Америкой на иврите молодая девушка, с выгоревшими на солнце пышными тёмно-русыми волосами. Америка облачилась в облегающее бордовое платье-макси. Даже заметив Пола, девушка лишь метнула на него взгляд серо-зелёных глаз, и только завершив рассказ, как заключил Пол из интонаций, внимание переключилось на гостя. — Пол, познакомься, это Ширли. — Очень приятно. — Пол оглядел девушку, пышущую силой и убойной женственностью. — Взаимно, Пол. Наслышана о вас, — учтиво произнесла она и поспешила добавить: — Не сомневайтесь, только хорошим. Спокойно, без суеты, были встречены гости, окончательно накрыт стол, зажжены свечи. Америка устроила так, что Пол сидел рядом с ней, и он разрывался между желанием хлестать вино, которое уняло бы его волнение, и намерением оставаться в трезвом уме. Гости оказались милой интеллигентной парой: она юрист, а он химик. Мужчина внешне напомнил ему героя Уилфрида Брамбелла из фильма «Вечер трудного дня». Иногда они переговаривались по-русски, иногда на иврите, но всё же старались по-английски, чтобы не обидеть гостя. От роскошества блюд Пол терял голову, но, пожалуй, меньше, чем от счастья находиться рядом с Америкой. Он нарочно старался коснуться локтями, плечами, коленями, и от каждого прикосновения по всему скелету проходил электрический разряд. Он чувствовал её запах. Она как будто блестела. — Имя Авия переводится с иврита как «Мой отец — Бог», — шепнула она ему между делом и вернулась в живой диалог с гостями, не дав Полу возможности что-то ответить. Он глотал воздух и не мог начать дышать. До конца вечера он просидел бросаемый то в жар, то в холод. Вечер кончился, гости ушли, дети разошлись по комнатам. Пол остался на кухне наедине с Америкой, загружающей посуду в посудомоечную машину. Сначала они молчали, Пол не решался переспросить о том, что Америка поведала ему за ужином. Затем Ами спросила, как у него идут дела. Пол не находил того, о чём он мог бы ей поведать: работа как работа, мысли занимает лишь она да мечты уйти из семьи. Он решил рассказать о детях, но быстро перешёл к тому, как они играли с Авией. Америка уже запустила мойку, прислонилась спиной к столу и слушала Пола, ласково смотря на него. — Чудесная девочка! — резюмировал он, не скрывая безоговорочного восторга. — Я бы хотел для неё великого будущего. — Будет что будет, — сказала Америка, отходя со стола. — А теперь надо идти спать и набираться сил для завтрашнего променада. Их понадобится много: завтра будет жаркий день, а жара изнуряет. Она подошла к нему и поцеловала в лоб. — Спокойной ночи! Ами ушла к себе, а Пол ещё несколько минут сидел на кухне с ощущением, что у него на лбу сидит бабочка. Америка оказалась права: день выдался жарким, и прогулку по Хайфе с её крутыми склонами способен осилить только очень выносливый человек. Любовь придавала уже совсем не юному МакКартни сил. И ему открылось столько красоты, словно всё это происходило с ним во сне. Шла весна, всюду расцветали диковинные цветы. Пол любовался и Бахайскими садами, и тремя девушками, которые его окружали: малышкой Авией, юной Ширли и безмерно любимой Ами. Когда солнце удалилось от зенита, компания двинулась к морю, уже, как ни странно, тёплому и ласковому — зима была жаркой. На безлюдном пляже Пола ждало ещё одно впечатление: бытовое, совершенно будничное, но потрясающее — они с Америкой мазали друг друга солнцезащитным кремом. Он обводил руками её подтянутое тело, а она нежно водила ладонями по его коже и спине, которой, казалось, не касался никто, тем более, так бережно. Смеясь и держась за руки, они прыгали через волны, Пол и Ширли посоревновались в плавании, на берегу ели фрукты и делились забавными пляжными историями. Пол чувствовал себя счастливым. Он смотрел на Америку, как солёная вода капала с волос и текла по её телу, слушал её голос и жадно ловил её смех, моля, чтобы такие мгновения случались с ним как можно чаще. Пол чуть не забыл, что ночью собирался лететь... Раньше он бы подумал «лететь домой». Теперь он знал, что его дом здесь. Они породнятся, и он станет лучшим мужем и отцом в другой семье... Нет, вспомнив о том, что его ждёт, Пол стал сам себе противен. Он решил не пятнать этим ощущением последние часы. Море девочек утомило, тем более, на следующий день кому в армию, кому в школу, поэтому по приходе домой они быстро улеглись спать. Америка пригласила Пола в кухню. — Что, может, выпьем виски за встречу? — предложила она, зная, что Пол не откажется, и достала два стакана, бутыль виски и лёд. — Америка... Ами, а можно я приеду к вам на пасху? — спросил Пол несмело, но с надеждой. — Конечно, приезжай когда хочешь, ты в этом доме дорогой гость, — сказала Америка, заливая позвякивающие в стакане кубики льда жгучим напитком. У Пола потеплело в груди. — За встречу! — За встречу! Америка поставила на стол тарелки с закуской: оливками, хумусом и лепешками. — А вас с Линдой с годовщиной свадьбы. Двадцать лет — это внушительный срок! — от этих слов Пол почувствовал холод. — Годовщины не будет, — решительно сказал он. — Мы расходимся, потому что я хочу быть с тобой. — В общем, жду тебя на Пасху! — Америка чокнула стакан со стаканом Пола и сделала несколько глотков. — А я приеду! Ты мне не веришь, а я приеду! — сказал он ещё решительнее и поцеловал Америку. И — о, чудо! Она не отстранилась. Через два часа Америка провожала Пола к такси в аэропорт. Пол неловко улыбался Ами. Она улыбнулась в ответ и поцеловала его в висок. — Доброй дороги, Пол.***
Часы, проведённые в воздухе, Пол полировал в уме свой план. На Песах, через месяц, он поедет к Америке, и они с детьми и семьей её двоюродной сестры покатаются по Израилю. Потом он уедет в Калифорнию и там будет доводить до ума новый альбом. После выпуска он объявит о завершении карьеры и уйдёт из семьи, оставив им всё имущество. В июле заедет за Америкой и детьми и увезёт их в путешествие куда-нибудь посевернее. Когда жара в Хайфе спадёт, они с Ами сыграют свадьбу, а дальше — доверятся судьбе, заживут простой жизнью. Продумав всё до мелочей, допущенных фантазией, Пол сконцентрировался: ему стоит вернуться мыслями в семью и абстрагироваться. Если он в душе будет с Америкой, будет, во-первых, невыносимо сердцу. Во-вторых, его остранённость быстро раскусят. В аэропорту Пол позвонил Линде. Она взяла трубку со второго раза: — Линда, милая! — закричал он, не дав Линде высказать свой гнев и спасая свою седоватую голову, — я сделал всё возможное, чтобы быть в наш день здесь, в городе, где мы поженились! Я звоню тебе из Хитроу, буду дома через час! — Пол... — сказала она сонно и мило. — Мы ждём тебя... Пол кинул трубку и побрёл искать такси. Примостившись на заднем сидении, он начал судорожно придумывать версию своего внезапного исчезновения и быстро остановился на том, что это касается подписания договоров на предстоящий скорый выпуск альбома. Дома сработало... Пол и сын облачились в костюмы с галстуками-бабочкой, девушки — в элегантные платья, и отправились в вегетарианский ресторан их давнего друга, снятый для торжества. Линда позвала самых близких чете гостей, навешала по стенам семейных портретов собственного производства. Пол старался держать лицо, улыбался и любезничал, радуясь не слишком пышному празднику и зная, что, если бы Линда оставалась его любимой женщиной, он отпраздновал это широко, с душой, на весь мир, как, например, это было ещё десять лет назад. Линда же ничего не подозревала и была крайне довольна результатом трудов нескольких недель (да что уж там — двадцати лет) и тем, что благоверный вернулся вовремя. Приехали Джордж с Оливией и Ринго с Барбарой. Пол отметил, что оба состоят во вторых браках, но никого вывода из этого не сделал. Подумал лишь, что Джордж и Ринго, как давние друзья, не осудят его действия, в отличие от остальных участников вечера. Пола, умеренно поглощающего вино, периодически откидывало к событиям прошедших двух дней, которые уже слегка отшлифовали и сон, и перемещение в другую страну, и посему они казались нереальными. И в особенности совсем недавний шальной поцелуй в свете лампочки на кухонной вытяжке с чужестранкой Америкой — родственной душой, с которой ему вскоре суждено соединиться. Пол был рад, что это, хотя и повторение её во времени, но не сама свадьба, где приходится постоянно целоваться с супругой. Кто-то произнёс тост: «Вы — пример идеальной и гармоничной пары, потому что представляете собой гения и прекрасную жену и мать при нём». Линда от этого вся засветилась, а вот Пол нет. В чём Пол не мог отказать Линде, так в том, что она сама — личность, претендующая на самодостаточность. Она всегда честна и готова отстоять своё, независимое мнение. Но ему хотелось быть с равным ему по таланту человеком, если уж и называть себя гением, то и быть с гением, а такового он видел, несомненно, в леди Зами. А настоящее испытание подготовили ему дети. Первой была дочка Линды Хизер, уже взрослая двадцатипятилетняя женщина. Она встала с бокалом шампанского и сказала: — Папа, ты стал тем, кого я называю папой настолько естественно, что не задумываюсь об этом. Я так счастлива, что ты появился в нашей с мамой жизни, мягко говоря, неприглядной до вашего романа, что стал заботливым мужем маме и настоящим отцом мне, подарил нам настоящую семью, в которой, в сущности, нуждались все трое. Я считаю именно тебя своим отцом: с годами наша кровь стала общей. Здесь МакКартни пустил первую за вечер слезу. Он знал больше всех остальных. Затем высказалась Мэри: — Дорогие наши мама и папа! Я скажу не только от своего лица, но и от имени Стеллы и Джеймса: у нас самая лучшая семья, а вы не только прекрасные заботливые родители нам, но и такая образцовая пара, у которой бы поучиться любви и верности друг другу! Каждому из нас есть на какой идеал ориентироваться: быть терпеливыми и внимательными к своему любимому человеку, поскольку ближе него никого нет! Я желаю вам и нам отпраздновать и тридцать, и сорок, и пятьдесят лет со дня вашей свадьбы. Пола настолько кольнуло, что он с титаническим трудом удержался от рыданий, но слёзы вновь капнули на лацканы пиджака. Вечер увенчался концертным выступлением Пола, о котором он едва не забыл: Линда просила его вспомнить лучшие написанные им песни о любви. Он подошёл к роялю: клавиши привиделись ему набором непонятных бело-чёрных полос, он не знал, к каким пристроить пальцы, чтобы зажать аккорды. Он пел песни, некогда посвящаемые Лин, но думал об Ами: пел «I Will», пел «Maybe I'm Amazed», пел «My Long-Haired Lady», пел «My Love», но их смыслы, ощущения от них перевернулись. Они вышли на улицу хмельные, долго прощались и расходились. Загрузили в такси многочисленные подарки и цветы и уехали домой, а на плече Пола спала его первенец, Мэри. Приехав домой, Пол засел на кухне и впервые за долгий срок закурил. Молча выкурив десять сигарет подряд, он пересел в гостиную и чесал подбородок уже там. Вернулся на кухню, вновь закурил и посмотрел на часы: без десяти пять. Это время показалось ему вполне приличным, чтобы позвонить Америке. Трубку взяли быстро: — Ами, это ты? Не спишь? — спросил Пол тихо, ласково и беспомощно. — Нет, Пол. Дописываю сценарий. Как ты добрался? — говорила она участливо. Пол вздохнул, и слеза снова выкатилась и капнула на руку, дрожащую, и держащую сигарету. — Добрался хорошо... — губы дрожали, он не знал, как говорить. — Пусть наша разлука закончится быстро...***
Двадцатого апреля наступал большой еврейский праздник Песах, знаменующий исход евреев из Египта в данную им Богом Землю Обетованную. Пол планировал снова оказаться в Хайфе. Двадцать восьмого марта он, сделав немало приготовлений в Лондоне и Сусексе, покинул Великобританию и уехал в Калифорнию, чтобы вплотную заняться альбомом, а в разгар сессий покинуть и её для десятидневных каникул в Израиле. Он впрягся в работу с особой силой, чтобы после возвращения в США осталось лишь быстро довести материал до ума, организовать презентацию и порвать со своей прошлой жизнью. В США МакКартни мог без зазрения совести предаваться грёзам об их с Ами совместном времяпрепровождении, в любое время звонить любимой и писать ей письма, не прикрывая их ладонью, выбирать подарки для Авии и Ширли. С Линдой они договорились, что Пол будет звонить ей сам по мере возможности, а сама она приедет в Нью-Йорк на презентацию, запланированную на пятое июня, двадцатого мая. Время летело быстро. Пол чувствовал лёгкость, работая над материалом, частично рождённом под впечатлением от разгоревшегося вновь романа с Америкой, и находясь в переходном, полухолостяцком состоянии. Он написал нежную и лиричную «Distractions», в которой умолял возлюбленную быть с ним вместе и клялся в готовности сделать ради неё всё что угодно, и «We Got Married», вдохновляясь предстоящим браком с Ами, но где и читались отголоски ещё незавершенных отношений с первой женой. Накануне Песаха, спустя месяц и неделю с предыдущего приезда, Пол оказался в Хайфе. Ему казалось, что он бы мог долететь и без самолёта: так несла его душа. Он сам себе удивлялся: как же он смог провести без малого десять лет вдали от неё, а сейчас едва протерпел месяц? И Авия не скрывала своей радости, пожалуй, достигавшей по размерам радости Пола, что особенно не могло его не порадовать. Двоюродная сестра Америки Эллина, с которой Зами познакомила Пола ещё в 60-е, и тогда они часто пересекались на богемных вечеринках, уже приехала с двумя дочерьми и сыном. Муж Эллины Билли планировал присоединиться позднее. Их команда за годы совместных путешествий перестала нуждаться в том, чтобы бороздить весь Израиль, взяла в привычку ездить в Эйлат и проводить весь отпуск на пляже под солнцем, но в этом году изменили программу на полуэксурсионную ради Пола, не видевшего страны. Пол побаивался встречи с бойкой сестричкой: она могла выкинуть что угодно. Оставалось надеяться, что она с годами изменилась, либо Америка её приструнит. Они встретились практически сразу: эта женщина почти не изменилась с годами, разве что ещё сильнее покрылась веснушками, морщинками, а рыжие волосы разрезали редкие седые пряди. Сначала Эллина изобразила радость, а когда Америка отошла, практически процедила: — Я бы высказала тебе в лицо всё, что думаю, но из уважения к просьбе Америки этого не делать, я промолчу. Полу оставалось промолчать, иначе все эти злые слова всё же вылились бы на него. «Знала бы Эллина, что я и сам о себе невысокого мнения», — вздыхал Пол про себя. Америка вела себя самостийно. По всем её уверенным, ловким движениям и твёрдому голосу стало понятно, что она достигла пика своей зрелости. Все прежние травмы и обиды, касающиеся жизни в целом, остались позади, стёрлись. Америка расправила крылья и парила высоко в небе, в космосе. Она обрела опору и стала незыблемо счастливой сама по себе. И, что МакКартни пытался в ней найти, она совсем не походила на будущую невесту. Она ни в ком не нуждалась и легко обеспечивала себя всем чем угодно. Её самодостаточность простиралась далеко за пределы понимания МакКартни. Первый день поездки был запланирован на завтра. Накануне, как Пол думал, будет некий семейный ужин с тостами за встречу. Но гости, прилетевшие утром того же дня, и Ширли после армии, и Авия после школы быстро утомились и улеглись. Утром Пол, ночевавший в гостиной, поскольку приютившая его прежде комната была отдана семье Эллины, проснулся от непривычного рокота мотора, а затем громкого хлопка раздвижной двери, судя по звуку прокатывания по рельсе. Он выскочил в сад, выглянул из-за угла дома и увидел микроавтобус Тойота. Мотор затих, дверь хлопнула, и зашуршали лёгкие шаги Америки. Пол поспешил в дом: встречать её. Америка вошла в кухню и оглянулась на Пола. — О, привет, — улыбнулась она, и выглядела точь-в-точь как двадцать пять лет назад. У Пола подпрыгивало сердце от явственного ощущения прошлого. — Я уже пригнала нам восьмиместный фургон. Поедешь со мной впереди штурманом, — она взяла канистру воды, подмигнула ему и вышла. Пол не мог не обрадоваться возникшей перспективе. Через двадцать минут дом кипел в сборах. Кое-как Америка усадила всех за завтрак — хлопья с молоком — затем суета продолжилась, пока все не утрамбовались в фургон: Пол, как и ожидалось, с Америкой впереди; на втором ряду Эллина с младшими — четырнадцатилетним Чаком и Авиёй между ними; а на третьем — подружки Ширли, шестнадцатилетняя Сара и пятнадцатилетняя Вира. — Хаг Песах Самеах! — воскликнула Америка как истинная израильтянка, заводя мотор. — Хаг Песах Самеах! — прогремел хор в салоне. Америка улыбнулась и столкнулась взглядом с Полом. — Это значит: с праздником Песах! — пояснила она и, дёрнув за рычаг стояночного тормоза, воскликнула: — На Киннерет! — На Киннерет! — откликнулись пассажиры, и фургон выехал со стоянки. — Хаг Песах Самеах, — неловко произнёс Пол и поудобнее устроился в кресле, настраиваясь на поездку. Сзади слышалась болтовня девчонок и рассказы Авии о чём-то тётке. Пол улыбнулся им. — Киннерет — это Галилейское море, или Тивериадское озеро, упомянутое ещё в Библии, — поведала Америка. — Его побережье находится на 200 метров ниже уровня моря, то есть это самое низкое пресноводное озеро на планете. Галилея — это древняя местность на границе с Ливаном, а Тивериада — современное название города Тверия. В это озеро впадает и из него же вытекает важнейшая для всей страны река Иордан, снабжающая нас, Сирию и Ливан. Её долина протягивается на 250 километров и оканчивается Мёртвым морем, где мы с тобой тоже побываем. Америка столько знала и подробно рассказывала ему о тех местах, которые они проезжали, и которые оказывались за линией горизонта, и в которые они планировали и не планировали заезжать. Пол быстро убедился, что Израиль удивительно мал, расстояния между городами преодолевается быстро, но из-за жары не очень легко. Но Полу всё больше нравилась эта страна, хотя пока и как гостю. В первый день они погуляли вдоль Галилейского моря, плоского и лазурного, и устроили пикник под аллепской сосной. На мелкой зыби покачивались деревянные рыбацкие баркасы. Зелёные холмы вдалеке окрашивались то в серый, то в бежево-песочный, то в кораллово-розовый цвет. Низинный воздух Полу, повидавшему многое, казался необычным, несравнимым ни с чем. Пока солнце садилось, фургон возвращался на запад. Почти постоянно звучала музыка, и под некие особые песни все, не сговариваясь, начинали подпевать. Проехав мимо древнего города Назарет без остановки, Тойота оказалась в Тель-Авиве в ночи, в разгар кутежа в ночных кафешках. Там семейства остановились в квартире непонятной Полу природы, но, очевидно, давно знакомой Америке, Эллине и их детям. Когда все улеглись, Америка, Эллина и Пол сели на кухне. Эллина пересказывала разговоры детей, пока Америка не предложила: — А пойдём вниз, тут есть хорошая пивнушка? В баре выступал джаз-бэнд и отовсюду звучала громкая речь завсегдатаев. Эллина, Пол и Америка пристроились за столиком и заказали по стакану портера. — Это Дизенгоф, самая активная улица Тель-Авива. В Иерусалиме бы мы так не посидели, а Тель-Авив настоящая светская столица. Всегда есть где повеселиться. Велись пустые разговоры, и вот Элли начала рассказывать про мужа, фронтмена группы «Encore» — флагмана лондонских кабаков. Фишкой Билли неизменно считал устаревшую шутку: «вы зовёте группу «Encore» или хотите её на бис?» и свою десневую улыбку. Причем Элли рассказывала именно Полу, глядя в глаза. Ему этот акт симпатии очень польстил. Сестричка отлучилась, и Пол остался наедине с Ами. Они молча и смущённо улыбались, потягивая напитки. Пол приблизил лицо к её виску и спросил тоном, похожим на шёпот: — Америка, у тебя тоже ощущение, что мы в Лондоне, лето 67-го года, мы беззаботные и двадцатилетние, и впереди ничего этого нет? Америка посмотрела на него с выражением, будто бы он угадал её мысли. — Нет, — шепнула она, обжигая ухо тёплым дыханием, а душу — несоответствием ассоциаций. Утром состоялась прогулка по объединённому с Тель-Авивом древнему городу-порту Яффо. Узкие каменные улицы и возвышенности, виды на Средиземное море и маяк перенесли далёкого гостя в прошлое, где Тель-Авива ещё не существовало, а в Яффо прибывали корабли с паломниками. Америка хотела отведать в любимой забегаловке на причале акульего мяса и угостить деликатесом Пола, но из-за праздников кафе были закрыты. Берег Яффо и Тель-Авива шёл песочной дугой вдоль моря, а по небу перемещались туда-обратно самолёты. А на вершине холма Полу встретился а-ля итальянский фонтан, в который он бросил монету в надежде на возвращение. Пройдясь по молодому городу нынешнего века, путешественники оседлали свою колесницу и отправились в Иерусалим. — От великого Храма царя Соломона остался лишь клочок стены. Храм был действительно огромных масштабов, неподдающихся пониманию. Оставшийся фрагмент — Стена Плача — к ней съезжаются евреи со всего мира. Это самое близкое к Богу место, откуда он лучше слышит любые молитвы. Иудеи веруют, что в тот день, когда все евреи на планете праведно проведут шаббат, Храм восстановится, а все мёртвые воскреснут. Мультикультурный Иерусалим был пропитан духом религиозности и слезами прошлого. Пол пережил особое таинство у Стены Плача. Издалека казалось, она отразила и выстояла удары бомб: она была испещрена маленькими кустами, выглядевшими вдали как опалины. В щелях между плитами и у подножия лежали цветные клочки бумаги с мольбами и просьбами к Богу. Пол подошёл поближе, ощущая вибрацию этого места. Мысли не шли в голову, только что-то ворочалось в душе. Он оглядывался на бородатых мужчин, на оставляющих записки женщин. Никто, уходя, не поворачивался к Стене спиной. Пол попросил счастья и здоровья для детей: Хизер, Мэри, Стеллы, Джеймса, Ширли, Авии. Вторую ночь они провели в той же квартире в Тель-Авиве, уже не заходя в бар, а на следующее утро отправились на Мёртвое море. Полу этот феномен был интересен давно, и теперь сбывалась очередная его маленькая мечта. А большой мечтой по-прежнему была Америка: он ловил каждое её движение, наконец был в неё не просто влюблён, а именно любил, и мечтал соединиться с ней. Когда они говорили, он просто её слушал, а когда молчали — думал о ней. — Жаль, времени немного, не успеем тебе показать Ирадион и забраться на Масаду. Но, если ты приедешь ещё, мы тебе ещё и не такое покажем, — как-то сказала Америка. «Ещё бы, Ами! Я не просто приеду, я тут буду жить. Выучу атлас и буду сам возить вас, и разбираться в этой культуре не хуже многих». Мёртвое море оказалось самым необычным и чистым из тех, что видел Пол. Берег, скалы и дно целиком состояли из соли. Всех, кто оказывался в объятиях воды, она подхватывала, и можно было безмятежно лежать и наслаждаться тёплым морем и лучами солнца, закрыв глаза, как компания и провела этот день. Ночью они выдвинулись на Красноморское побережье — в Эйлат, где собирались провести заключительные пять дней отпуска. Там их уже ждал муж Эллины Билли Кармелит. Было темно, Америка сосредоточенно молчала, следя за дорогой, и в салоне стоял тихий сон утомившихся от моря детей. Пол искал, о чём же можно поговорить с Америкой, прекрасно понимая, что темы для разговоров у них не закончатся никогда. Но говорить всё же не хотелось: чем с трудом болтать, лучше приятно молчать. И это молчание не тяготило, как и то, что оба смотрели на дорогу, а не друг на друга. В Эйлате они, как понял Пол, снимали коттедж и жили в нём, как в собственной загородной резиденции. Билли и Пол виделись последний раз в 1968-ом году на их с Эллиной свадьбе. Весельчак Кармелит всегда был неординарным человеком и очень приятным в общении, так что они с МакКартни обрадовались встрече друг с другом. Билли изменился мало с тех пор, разве что очки стали более тонированными, и его тоже не обошла седина. Их с Эллиной отношения были вполне нежны, хотя Билли тянулся к ней больше, чем она к нему. Пол и не заметил, как стал наблюдать за взаимодействиями других пар. Красное море Пол уже видел до этого, бывая в Африке. Ему хотелось провести романтический вечер с Ами в лучах заката на берегу моря, но он не решался ей этого предложить. Он не касался её и не понимал: она уважает его сдержанность или клянет его трусость? Но хватало и того, что она улыбалась ему. Из всего, что происходило, Пол делал вывод: Америка любит его, но не решается сказать об этом напрямую. За это время Пол много времени провёл с Авией, разучил с ней несколько песен на гитаре, строил замки из песка не пляже, катал её на плечах, рассказывал истории времен The Beatles. Она стала прибегать к нему в часы, когда на море нельзя было находиться из-за жары и они отсиживались дома, ложилась к нему под бочок, и они сладко засыпали. А по вечерам у них завязывались упоительные разговоры с удивительно начитанной и проницательной Ширли, иногда под вино. Пол получал удовольствие от нахождения с обеими девочками и многому у них учился. И понимал, как будет здорово, когда он войдёт в их женский дом единственным мужчиной, долгожданным мужем и отцом. Последней ночью Пол, несмотря на усталость после беготни с Авией по пляжу и игрой в прятки дома, долго не мог уснуть, любуясь почти полной, но уже убывающей луной. Он списывал это на печаль предстоящего отъезда: утром они собирались сходить на пляж, пообедать и уехать в Хайфу. Сначала он попытался прокрутить свой будущий альбом от начала до конца, каким он хочет его видеть на выходе, но постоянно отвлекался и терял мелодии. В конце концов переключился на давнее успокаивающее занятие: он фантазировал их с Америкой свадьбу, которая не станет хэппи-эндом счастливой истории, а только её началом. Он видел фотографию: Ами с порозовевшими губами в улыбке и белой кожей, в сдержанном подвенечном платье кремового цвета и цветком в районе виска, и он, в костюме с галстуком, со смолянистыми волосами, и с лицом счастливого идиота. На этой фотографии они выглядели не на 47, а на 23, когда они и должны были быть вместе. Наконец, он провалился в тонкий сон, легко прервавшийся звуком открывшейся двери. Едва разлепив глаза, он приметил фигуру Америки в полупрозрачной ночной рубашке, потревожившей его фантазию. — Ами, — шепнул Пол. — Я думала, ты спишь, — Америка села на край постели. Пол видел очертания её тела, рельеф груди. Она была одета скромнее, чем на пляже, но так маняще... Она протянула руку к его голове. Пол приподнялся на локоть. — Пятого июня в Нью-Йорке выйдет мой альбом. Я уже принял твёрдое, взвешенное годами решение порвать с карьерой и уйти из семьи. Мне не хватало только найти тебя. Ами, поверь мне. Я знаю, как непросто это сделать после стольких лет обмана, пренебрежения, обесценивания твоих чувств и стараний. Мне горько думать о всей той боли, что росла в тебе. Ты не заслуживала ничего из всего того плохого, чем я так щедро тебя одарил. Я поплатился за это и ещё долго буду расплачиваться. Просто молю тебя, будь моей снова. До конца дней. В ту ночь Пол снова обладал ею.***
Оставалось зачеркнуть последние пункты в плане по кардинальному переустройству жизненного уклада. Несмотря на приподнятый дух, Пол нервничал из-за грядущих перемен, которые всегда пугают. Особенно его страшил разговор с Линдой. Но решение принято, и все переживания, с которыми он жил столько времени, Пол старался не углублять. Их время прошло. Что ему от тех уничижений и осуждений от чужих людей? Он соединится с женщиной, о которой столько мечтал, которую долго любил, и которая все эти годы ждала его. Пол уже ничего не сможет дать Линде, их история исчерпала себя, и тянуть дальше этот брак лишь из соображений порядочности — только тянуть силы из обоих. Он благодарен ей за все счастливые моменты и сложные периоды, за любовь, которая у них была, — в конце концов, они женились не для того, чтобы разводиться, — за прекрасных детей. Иногда и романтиком овладевал скептицизм, и он сомневался, не меняет ли он шило на мыло: семейная жизнь она и в Африке семейная жизнь, всё будет таким же, снова будут недопонимание, требования, ультиматумы, поручения, принуждения, претензии, недовольства, обиды, недомолвки, резкость, бытовые споры. Стоит ли кидаться в неизвестную жизнь, когда есть та, к каковой он привык, пусть она и гнетёт его? Но нет, понимал Пол, он любил не только Америку, но и ощущения рядом с ней, те нескончаемые тепло и нежность, которыми она обволакивает. В ночь на двадцать первое мая Линда прилетела в Нью-Йорк. Первые дни она уделила своей семье: встречалась с братом, сёстрами и другими родственниками. Пол и не пытался предложить ей прогулку по городу или поход в ресторан. Их последним совместным выходом в свет оказался поход на открытие выставки их общего знакомого фотохудожника на самом закате мая. После приятного вечера, думал Пол, Линда, как водится, будет в превосходном настроении, и задача завести с ней разговор упростится, но тем и больнее будет падение. Вечеринка оказалась и вправду приятной: Пол спел пару песен, все восхитились работами, от души поболтали, выпили много шампанского, и чувствовали себя почти что счастливо. Они вышли из галереи, и Пол предложил пройтись до квартиры: погода располагала к тому, чтобы гулять хоть всю ночь, и по городу разливался ослепительный свет. Линда даже взяла Пола под руку и щебетала о своих впечатлениях. Пол собирался с мыслями и совершенно не мог представить её реакции. — Лин, я хотел бы сказать тебе кое-что, — сбавив шаг, сказал он, когда она, казалось, прервалась — взяла паузу в речи на полминуты. Вдох, удар сердца, лети! — Я старался быть порядочным семьянином, внимательным и заботливым, покладистым мужем и отцом. Я знаю, у меня это получалось не всегда, и где-то мы таили обиды друг на друга. Я знаю, тебе будет больно, мне и самому тяжело, особенно когда я думаю о детях. Уже давно я перестал видеть себя в нашей семье и долго я вынашиваю мысль о расставании... Они в момент остановились. Он боялся, но посмотрел на неё. Она долго смотрела на дорогу перед ними. — Я и не думала, что ты столько времени мечтаешь об этом... — сказала она отрешённо и вдруг подняла глаза на него. — Чего же ты хочешь? — Я хочу уйти из музыки… и жить один… — Пол немного лукавил, вернее, недоговаривал. — И ничего нельзя изменить? Может, мы возьмём какой-то… испытательный срок? Попробуем что-то наладить? Может, у нас что-то не так? Что я могу исправить? Я холодна к тебе? Почему ты раньше об этом не говорил? Ты кого-то встретил? — Нет, — уже врал он, — я просто… не в своей тарелке… моя душа не на месте, где-то далеко отсюда, — как бы намекал Пол. — Я не бросаю детей, не бросаю тебя. Я вас люблю, дороже никого на свете нет. Я всегда помогу деньгами, мы будем видеться. Хизер и Мэри живут отдельно, Стелла и Джеймс остаются с тобой, но я буду забирать их к себе. Я всегда буду рядом, всегда с вами сердцем. Но если я останусь дальше, я уже не выдержу. Наши отношения… просто преобразуются, но не заканчиваются. Они кинематографично стояли на тротуаре, и некоторые пролетающие мимо машины сигналили им. — Я уже не представляю жизни без тебя… Пол, но ведь двадцать лет? Неужели настолько несносной стала жизнь со мной? Неужели через двадцать лет совместной жизни человек не становится с тобой одной плоти? Душа Пола разорвалась бы совсем, если бы не томилась по Америке. Он увидел зеленоватый огонёк от самолёта, как отблеск её глаз. Он обещал, что будет с ней. — Мы существовали друг до друга, знаем, каково это… — старался он её утешить. — Но ведь мы всё же встретили друг друга и поняли, что вся жизнь до этого была не такой… — Да, — твёрдо сказал он. Её губы задрожали. — Мне ещё надо это принять, но понять я тебя не смогу… Документы на развод мы подадим завтра. Дети, пожалуй, останутся со мной, пока тебе не полегчает. Обсудим это с ними, когда они приедут. Дети приезжали первого июня. Пол предполагал, разговор будет тяжелее, чем оказалось на самом деле. Он переживал и боялся, что Линда начнёт настраивать детей против него, хотя понимал, что он сделал для них и они взрослые достаточно, чтобы иметь собственное мнение об отце. В конце концов, он не первый в истории, кто уходит из семьи, и старается это сделать благородно. Мэри, Стелла и Джеймс смотрели на родителей испытующе: они никогда не собирались за кухонным столом специально, чтобы серьёзно о чём-то поговорить. Линда переложила ответственность на инициатора. Настал момент, который Пол репетировал десять лет. Линда сидела в закрытой позиции, Пол вытянул руки перед собой и соединил концы пальцев. — Мэри. Стелла. Джеймс, — делая паузы, он смотрел каждому в глаза. — Так случилось, что несколько дней назад мы с мамой подали на развод, — Пол продолжал говорить, и не остановился бы даже встретив острую реакцию, но внешне никто не дёрнулся. — Это решение далось нам непросто, но оно необходимо. — Как так вышло? — возмутилась Стелла. — Вы же только недавно отпраздновали двадцать лет свадьбы! Я и представить вас отдельно не могу! — Это наше с мамой решение. Однажды вы поймёте нас. Жизнь ужасно переменчивая штука, но что в ней вечно, так это родительская любовь: мы никогда не перестанем быть вашими родителями, наша с вами дружба никогда не закончится. Вы всегда можете рассчитывать на мою помощь, поддержку. Звоните, когда вам вздумается, пишите письма любой длины, вам всегда открыты двери в мой дом. Для нас наступают непростые в моральном плане времена. Давайте не будем замыкаться в себе, а будем делиться всем, как мы это делали раньше. Из Пола неожиданно вырвалось рыдание, как будто кто-то ударил его по лёгким: он закрыл локтем лицо и отвернулся. Дети переглянулись и кинулись к родителям. — Папочка, мы понимаем тебя, — заговорил Джеймс, — если ты что-то решил, значит, так надо. Мы не будем обижаться. Пола сильнее тронуло детское доверие к нему, но дальше он не плакал, а сжал детей в объятиях, и Линду. Ещё долго они обсуждали будущий распорядок их жизней. Всю недвижимость Пол оставлял семье, обещал приличные алименты Джеймсу и, как он это назвал, «стипендию» дочкам. Такова материальная цена наломанных дров по дороге к мечте. Последние шаги перед выпуском альбома были проделаны. Пол думал: такой пластинкой не стыдно завершать карьеру. И она разошлась по прилавкам магазинов. Вечером в одном из концертных залов Нью-Йорка состоялась презентация, на которой присутствовали практически все причастные к его созданию. Не хватало Америки, которой он посвятил всю любовную лирику. Ничего, ничего: она ждёт его в Хайфе. Пол пел и обводил глазами зал, в котором от света софитов блестели улыбка Линды, как бы в благодарность за совместно прожитые годы, и слёзы над нижними веками. Так вышел альбом Flowers in the Dirt, очертив состояние МакКартни в последние годы: его большие, но запретные чувства — как цветы, опущенные в лужу.***
Утром двадцатого июня развод с Линдой МакКартни был оформлен, а вечером Пол МакКартни встречал закат в самолёте, в длинном рейсе Нью-Йорк — Тель-Авив. Небо в одном иллюминаторе было поглощено ночной синевой, а в другом разгорались страстные цвета заката. Пол смотрел на тёмную сторону и предавался тяжёлым думам об оставленной им первой жене, но смотрел на буйный закат и мечтал о встрече с будущей женой. С ума сойти! Америка, которая прямо сейчас едет за ним в аэропорт, станет его женой! Какой же будет его новая жизнь? Детали ещё нарисуются со временем, но основное понятно: жизнь будет счастливой. Ночь стояла густо-тёплая, и брезжил рассвет нового дня. Ами ожидала его в аэропорту. Пол спускался по трапу, дрожащие ноги еле держали его, он смеялся и ругал себя за поведение тринадцатилетнего мальчишки. Они быстро встретились взглядами и побежали друг к другу. Встретившись, он долго целовал её и не мог оторваться. — Я холост! — зачем-то повторял он то, что утром сообщал ей по телефону. — Ами, я холост! Это место по праву твоё! Он покрывал горячими поцелуями её глаза, нос, лоб, брови, виски, скулы, щёки, уши. Он знал: обладающий этой женщиной овладевает всеми сокровищами мира. Наконец Пол мог любить её безраздельно, направляя на неё все ресурсы души, не задумываясь, что его отстранённость заметит супруга. Пол и Америка прижались друг к другу, он прислонил подбородок к её голове, и гладил её затылок обеими руками. — Продолжим дома, — сказала она, забавно запрокинув голову. Пока они мчались на автомобиле до Хайфы, Пол осыпал её вопросами, которые они уже решили по телефону за прошедшие месяцы: Америка будет учить его ивриту; он получит местные автомобильные права; они съездят на Фарерские острова в июле; Пол возьмёт перерыв в работе и поймёт, чем он будет заниматься, а пока будет получать доход с авторских отчислений, с продаж пластинок, и так далее. Они приехали в теперь их общий дом, пока он принимал душ, Америка налила им ночной кофе — тот самый, после которого хорошо спится, и они пошли в святая святых. Пол оказался в спальне Америки, в которой отныне живёт с ней. Он опустился в постель, как в шелковое облако. Америка пристроила голову на его плечо, и они уснули в полном умиротворении — Пол плевал на то, что рука, на которой уснёт Америка, утром будет не его. Он открыл глаза белым утром, и напротив было лицо Америки. Она почувствовала его взгляд и распахнула глаза. Он сонно улыбнулся, провёл рукой по её плечу и снова уснул, а проснулся от смеха Авии за дверью и возгласа: «А Пол уже приехал?» Америка подготовила дочек заранее, что Пол, к которому они привыкли за время весенних каникул, который присылал им подарки, находясь за тридевять земель, с которым мама как будто расцветает ещё сильнее, будет жить с ними, потому что они друг друга полюбили. Никто на задавал лишних вопросов. Дни пошли своим чередом. Где-то там, в далёком отсюда мире, горячо обсуждали пропажу МакКартни, спорили о многом и искали его. Пол привыкал к новой жизни, учился жить заново. Ширли почти не бывала дома. Ами поглощала работа, но она не забывала одаривать Пола нежными взглядами и улыбками. Он любил сидеть с ней в одной комнате и читать, пока она стучала по машинке. Когда она была свободна, они читали вместе каждый своё: ложились на кровать, и он ложился к ней на грудь, или садились на диван, и она ложилась к нему на колени. А по ночам, уложив дочь, они шли на пляж и купались в море, как будто в чёрном небе, с которым оно сливалось, и он вносил Америку в воду на руках, боясь, что течение унесёт её в космос. В ясные ночи они наблюдали, как поднимается кровавая луна и постепенно становится жёлтой, и её перевёрнутый месяц плывёт по небу лодочкой. Пол часто гулял по Хайфе с Авиёй, выдумывающей и лепечущей изысканные небылицы, и скоро выучил город. Довольно скоро Пол сел за руль, начал выезжать за пределы города под чётким руководством Америки и достигать границы с другими странами. Понемногу из диалогов Америки с торговцами, с дочерьми или по телефону, Пол начал понимать базовый иврит, и Ами стала давать ему уроки. Он усваивал этот одновременно затейливый и простой язык довольно быстро, особенно устный, и через какое-то время начал говорить на нём: не всегда правильно, но уверенно. Когда они ходили куда-то с Америкой, будь то магазин или ресторан, или когда приходила домработница, она доверяла ему разговор с носителем. Пол говорил бегло, стараясь угодить Ами, а потом спрашивал: «Ну, как?», и она хвалила его или делала мягкое замечание по произношению. И как же он обогащался в общении с Ами! По её совету он прочёл много книг, открыл много авторов и прочёл взапой, начал глотать книги быстро и жадно, как в подростковом возрасте. Это стало ускорителем для его вдохновения: мысли роились и жужжали пчёлами в его голове, и он подолгу сидел в саду и писал стихи, а потом бежал показать любимой. Америка, читая их, не могла узнать в их авторе Пола, настолько он вырос над собой. Она одарила его наивысшим комплиментом, какой он и не мечтал получить от неё, мастера слова и слога: «Пол, это настоящая поэзия». Надвигался пик июльской жары, от которой Америка с детьми всеми силами сбегали каждый год со дня переезда в Израиль. Ширли не отпускали из армии, где ей предстояло служить ещё немногим меньше полутора лет, поэтому Пол, Ами и Ави отправились втроём на Фарерские острова. Пол испытывал восторг от всего, что с ним происходило. Уже почти месяц они жили с Америкой, но электризующее чувство счастья, влюблённости никак не притуплялось. Он радовался вещам, которые переживал в жизни уже не однажды: что полетит с ней на самолёте, будет ждать пересадки в Лондоне и поплывёт на пароме, в любой момент сможет взять её за руку, будет восклицать: «Смотри!», указывая на красивый вид, прижиматься к ней и греть её холодными северными ночами. Америка рассказывала, что они каждый год путешествовали по Европе, и Пол побаивался, что Авия настолько искушена путешествиями, что Фареры её не удивят, но этот укромный уголок планеты между Шотландскими островами и Исландией, заполонённый овцами, посему так и называющийся, поразил их всех. Живописные виды, напоминающие пейзажи Шотландии, напомнили ему о детях и о ферме. Он звонил им время от времени: их жизни и без того были наполнены событиями, и они переживали разлуку легко. На вопросы, где сейчас обитает отец, Пол отвечал, что путешествует, в особенности по Ближнему Востоку, и обещал их пригласить в гости, как только осядет. Погода на островах менялась ежесекундно, и всё же прохлада севера не сравнится с иссушающим зноем средиземноморского климата. Солнце мгновенно сменялось дождём, и над скалами поднималась яркая, широкая радуга. Они колесили по островам на арендованной машине, переплавляясь между островами по тоннелям или на пароме, и Пол чувствовал себя за рулём полноценной главой семьи, а не самозванцем. Разнообразие немыслимых форм холмов и скал, покрытых лишь ковром травы — деревья отсутствовали, фантазия природы, слепившей этот невообразимый рельеф, поражали. То и дело семья останавливалась на обочине и взбиралась на вершины. Авии не терпелось оседлать овцу, на что Америка не соглашалась, зато с парочкой — между белой и коричневой — её сфотографировал Пол. Крыши домов в малонаселённых городишках были покрыты травой вместо шифера, отчего маскировались на фоне зелёных склонов: местные жители рассказывали, что вместо газонокосилки запускают овец. Не упустили ни единого водопада, которыми богаты Фареры, и все они струились и бушевали; заходили в средневековые лютеранские церкви, совершенно безлюдные; ночевали в палатке неподалёку от деревень, что приводило в восторг Авию, прежде не знавшей ничего, кроме дома и гостиниц, а родители ностальгировали по временам школьных походов. По возвращении в Израиле назревали перемены: в 1989 году началась волна репатриации из СССР. Чем это чревато, Америка пока не понимала. Приехав из аэропорта под ночь, Пол и Америка уложили дочку спать и сели на кухне. Ами включила свет под вытяжкой и разлила вино. Романтичная обстановка и усталость от путешествия никак не вязались с её взволнованным состоянием. Они звякнули бокалами в честь благополучной поездки, и Ами заговорила, смотря в бокал и прокатывая вино по дну: — Пол, я не рассказала тебе одной важной вещи и не подчеркнула её серьезность, хотя обязана была сделать это раньше. Израиль — очень благополучная страна, уровень жизни здесь один из самых высоких в мире. Но, пожалуй, это весьма небезопасная страна, и с непривычки здесь находиться трудно. Мы живём на конфликтной территории, подверженной бомбёжкам, обстрелам, газовым атакам. В этом году нам везёт: не случилось ни одной тревоги, но это может в любой момент измениться, особенно здесь, на севере страны. У нас дома есть бомбоубежище, пойдём, покажу, где, — Америка поставила бокал и поманила его рукой. Они вышли в прихожую, и в кафеле Зами нащупала крышку, как от бензобака. Открыв её, она потянула за кольцо, и в полу зачернел квадрат люка, замаскированного под плитку. Пол вгляделся в черноту погреба. Америка безмолвно закрыла люк. — Пока не поздно, ты можешь уехать и обезопасить себя, не подписываться на рискованную жизнь здесь. Пол подошёл к Ами и сжал в объятиях, обхватив одной рукой затылок. — Ни за что, ни за что не откажусь. Я не трус. Я хочу нести за вас ответственность. Если вы можете существовать здесь, то и мне под силу. Это такой пустяк, чтобы отказаться от того, к чему я так долго шёл. Всё чаще Америка дома разговаривала с Полом на иврите, и подговорила Авию, чтобы она говорила исключительно на нём. Уча новый язык, Пол поймал себя на мысли, что стал быстрее и взвешеннее соображать. Только перед сном, выведывая у Америки что-то о еврейском быте, он делал это по-английски, чтобы не упустить сути. — Америка, а как встречают и проводят шаббат? Полу издавна была близка еврейская культура, он чувствовал некую причастность к ней ещё до приезда сюда. В детстве им с братом делали обрезание, и выяснить, по медицинским ли показаниям или из религиозных соображений, ни у кого нельзя. Отец Пола умер давно и примерно одновременно с папой Америки, как они выяснили ещё десять лет назад, перед поездкой в Японию. — Это большое таинство, день, который евреи проводят в диалоге с богом. В пятницу, до захода солнца, женщины зажигают свечи и читают молитву, а во время вечерней трапезы молитву читает глава семьи. Суббота запрещает выполнение любой работы, потому что, как ты помнишь, это седьмой день сотворения мира, в который Господь отдыхал. На исходе дня, после восхождения трёх звёзд, мужчина читает другую молитву, завершающую молитву. Если хочешь, когда приедет Ширли, мы встретим шаббат по всем правилам. — Хочу, конечно! Девочки согласились на эксперимент, чреватый отказом от телевизора, телефона, поездки на машине в магазин и прочего, ради образовательного эксперимента: Ширли и Авия были в курсе религиозных обычаев, хоть и росли в светской семье. С участием Пола они наготовили блюд, попутно рассказав о правилах кашрута, испекли халу — хлеб в форме косички с кунжутом, вечером облачились в скромные платья, зажгли свечи, прочли молитву, закрыв руками лицо, странно провели руками над пламенем и сели за трапезу. Америка вручила Полу бокал вина и диктовала слова молитвы, которые он уже понимал и повторял за ней. Следующий день, с учётом всех многочисленных запретов, было непросто пережить, и какие-то они нарушали. Часть времени съел сон, продлившийся до полудня. Несколько раз они ели наготовленное накануне и потрошили шкафы с заготовленными снэками. Пол пел девочкам песни из своего ливерпульского детства. Под вечер Америка и вовсе села за машинку, дописывать сценарий, а дети сели с Полом играть в скрэббл, фактически нарушив субботу. Стемнело, свет со вчерашнего дня не выключали — взаимодействие с электроприборами запрещено; Америка вновь разлила по бокалам вино, Пол под её диктовку прочёл молитву, и под облегчённый вздох всех шаббат завершился. — Ами, — спрашивал Пол перед сном в иной вечер, — а как проходит еврейская свадьба? Читавшая до того Америка заложила между страниц закладку и положила книгу на тумбочку. — На еврейской свадьбе, как несложно догадаться, заключается брак между двумя евреями-иудеями. Но случается так, что один из пары не иудей, тогда ему приходится пройти специальный обряд, как крещение у христиан, только переход в иудаизм — гиюр. — Я хочу пройти этот обряд, — Пол был серьёзен, — хочу заключить с тобой еврейский брак. А что дальше? — Не торопись: гиюр — глубоко ортодоксальный обряд. Прежде, чем перейти в иудаизм, нужно долго, под наблюдением наставника, изучать религию, священные книги, молитвы. Только через год раввинат экзаменует твои знания и примет решение о переведении тебя в иудеи, и тогда произойдёт само таинство. Свадьба у евреев — тоже сложносочинённое событие. Есть много правил, ритуалов и предрассудков. Например, мужчинам и женщинам нельзя находиться в одном пространстве, не только на свадьбе. А во время праздника зал делится напополам, и мужчины и женщины не имеют возможности не просто потанцевать друг с другом, они не видят друг друга из-за перегородки. Центр внимания на свадьбе, вместо алтаря в церкви — хупа, белый шатёр, под которым раввин, зачитывая молитву, соединяет жениха и невестами узами брака. Америка пообещала Полу сводить его в синагогу на богослужение. Полу претила мысль о скучном религиозном торжестве. Он хотел закатить романтичный праздник, нежный, как цветок, распускающийся на Аминых губах, но с еврейским колоритом. Америка обрисовала, как сделать праздник более светским. — Давай сделаем хупу на берегу моря, ведь так можно? — по-детски спросил Пол. — Конечно. — Отлично! Раввин прочтёт молитву, мы разобьём стакан на счастье, на столах будут и кошерные, и некошерные блюда… Ами, когда здесь начинается зима? — Это нельзя предугадать, тут уж как решит природа. Синоптики обещают долгую тёплую осень. Как и для Пола, осень знаменовала для Америки рождение её детей — они распределились так: Мэри родилась двадцать восьмого августа, а Стелла и Джеймс заняли соседние дни в сентябре; Авия родилась 18 октября, а Ширли — 11 ноября. Эту долгую тёплую осень 28 ноября, в последний день месяца хешван, увенчает свадьба. Еврейский календарь перелистывался как раз в сентябре: праздник Рош-Ха-Шана знаменовал начало нового года. В этом году он наступал 30 сентября по григорианскому календарю: начинался 5750 год от сотворения мира. Лунно-солнечные циклы лежали в основе древней и сложной системы, и об этом, что удивительно, много знала и поведала Полу Ширли в один из своих приездов домой. Одним вечером Америка поделилась с Полом, что решила принять предложение и пойти работать на радио. Ей предлагали вести авторскую программу. — Конечно, надо идти! — поддерживал её Пол. — Ты сделаешь передачу высшей пробы! И вдруг его осенило, что прошло ровно полгода с того момента, как нашлась Ами и он стремглав бросился к ней: она рассказывала ему об этом предложении в первую же ночь, на кухне. Многое изменилось за каких-то шесть месяцев: тогда он готовился праздновать юбилей их с Линдой свадьбы, и вот через два месяца женится на другой женщине. Он собирался позвонить и поздравить Линду, тоже сентябрьскую именинницу, и заодно пригласить их с детьми приехать. Даже заготовил ответ на один предсказуемый вопрос. Линда разговаривала с ним дружелюбно, не роняя достоинства, и хвалила за то, что он звонил и слал детям письма. — Как и где ты живёшь? — поинтересовалась она. — Дети говорили, что ты путешествуешь. — Да, Лин, я вообще хотел, пользуясь случаем, пригласить тебя и детишек в гости. Я женюсь в ноябре, приезжайте на свадьбу, — он ожидал хода. — Так быстро?.. — сказала она именно то и именно в той интонации, которые ожидал Пол. — Но как? Кто она? Пол уверенно переставлял фигуру на доске. — Быстро потому, что мы знаем друг друга очень-очень давно. Я путешествовал по востоку, и вдруг в Израиле встретил Америку Зами, мою подругу со времён «Битлз». Помнишь, когда-то я рассказывал о ней? Я и не думал, что когда-то встречу её, мы не виделись с шестидесятых! И как-то вот решили быть вместе... Долго узнавать друг друга уже не нужно, вот и решили расписаться. Линда долго молчала. — Пожалуй, на свадьбу мы не поедем... или я ещё подумаю. Но познакомиться мне интересно. Пол отчего-то желал присутствия Линды и детей, хотел познакомить и подружить их с Америкой и её дочками, отгоняя от себя страх, что при первом же взгляде на Авию будет ясно, кто её отец. В то же время график Америки изменился: дважды в неделю она ездила в Тель-Авив на радиостанцию, вести в прямом эфире авторскую программу с анализом происходящего в мире в разных сферах. Америке было дозволено говорить о чём угодно, ценность были лишь в том, чтобы транслировала мысли именно она. Пол, включая передачу, находясь в машине или на кухне, слушал очень внимательно, повторяя губами каждое сказанное слово, пропуская через себя её мысли, наслаждался её голосом и виртуозной речью и страшно гордился. На Рош-Ха-Шана Америка назвала гостей — эта традиция оказалась отодвинута, пока Пол привыкал к дому и учил иврит. Америка, гостеприимный дом которой обожал принимать неординарных людей, обещала это исправить, и Пол воспринял это с огромным любопытством: он мечтал познакомиться с окружением Ами. Все гости говорили исключительно на иврите, и Пол замечал, что прекрасно их понимает: даже неизвестные слова вытягивались остальной частью предложения, как будто буквы известных лексем светились достаточно ярко, чтобы осветить западающие. Среди пришедших оказалась и пара юриста и химика, которую Пол застал в марте, и они отметили прекрасный язык, что его немало погрело. Друзья, которыми обросла Америка за годы жизни в Хайфе, были как на подбор красивыми, обаятельными и эрудированными людьми, живущие в полную силу насыщенной, разнообразной жизнью с прекрасной карьерой, крепкой семьёй, хобби и путешествиями. Незадолго до этого вечера на радиостанции состоялась вечеринка в честь предстоящего нового года, куда Америка вышла вместе с Полом, впервые за всё это время. После этого они стали периодически ходить на ужины в другие дома. И во всех компаниях, где он оказывался, его воспринимали как своего, не подчёркивая, что он бывшая знаменитость. Следом шёл важный для евреев день Йом Киппур, во время которого вся, абсолютно вся жизнь в Израиле замерла: религиозные держали строжайший пост и могли только молиться, а для всех остальных не ходил общественный транспорт, не работали никакие заведения, только дети довольно рассекали по улицам на велосипедах, а еще неделей позже настал Суккот — неделя памяти о странствиях евреев по пустыне. Америка, Пол, Ширли и Авия выстроили во дворе шалашик, именуемый суккой. В идеале в сукке надо ночевать всю неделю, но можно ограничиться лишь праздничной трапезой и даже не одной. В эти дни по всему Израилю можно было наблюдать на улицах и на балконах домов прямоугольные палатки, а через сетчатые окошки разглядывать, как хозяева украсили ее: картинками, гирляндами, лампочками. В заботах время мчалось безжалостно, и вскоре подошёл день рождения Авии. Пол наблюдал, как стремительно она взрослеет и обретает житейскую мудрость. Америка говорила, что она на пороге пубертата: метаморфозы у Ширли тоже начались около девяти лет. Пол понимал, что дочери предстоят непростые годы: подобный период Мэри и Стелле дался достаточно непросто, но отец их поддерживал постоянно. Пускай в детстве Авии не было отца, зато теперь он всегда будет с ней. Родители решили подарить девочке мандолину. На этом настоял Пол, давно освоивший этот инструмент и готовый передать знания девочке, чем быстро решил вопрос, что дарить ребёнку, комната которого была завалена не игрушками, а музыкальными инструментами, сборниками этюдов и нотными тетрадями. Авия пришла от подарка в восторг и занимала все последующие вечера у Пола, чтобы поиграть. День рождения выпал на воскресенье, первый рабочий день, поэтому только в следующие выходные в доме снова собрались гости: в гостиной бесились дети, а за столом-островом пили вино родители. Пола захватила рефлексия: разговоры мамочек прошли мимо него. Он следил за Авией, наблюдал за её движениями и словами: где-то мамиными, где-то папиными, а где-то своими собственными, ни на кого не похожими. Он грустил, что Авия пока не знает, что он её отец, и боялся, что она может на это отреагировать не так, как ему бы этого хотелось. Он вспоминал, как мучился эти годы ещё и потому, что где-то рос его ребёнок от любимой женщины, о котором он не знал ничего: ни пола, ни имени, ни даты рождения. По всей видимости, и Ами разделяла его настроение, и после того, как гости разошлись, именинницу уложили спать, и её довольные родители вернулись в кухню, чтобы допить остатки, Ами разговорилась: — Авия успела родиться ещё в Лондоне, поскольку на поздних сроках летать мне запретили. Как только нас выписали, мы репатриировали. Я готовилась к этому ещё с младенчества Ширли, долго собирала документы, взвешивала каждый шаг, помогала дочке учить язык и проговаривала любой возможный и невозможный сценарий событий, развернуться он мог в любую сторону. Четыре года мы жили в Тель-Авиве, поначалу у дальнего родственника. Время было нелёгкое, труднее всего пришлось, как мне кажется, Ширли. Новая школа, другое окружение — в девять лет это труднее пережить, чем мне в тридцать девять. Поначалу я подрабатывала в каком-то из клубов на Дизенгоф: одновременно и официанткой, и поваром, и бухгалтером, и певицей по пятницам. Я так загналась, что даже не сразу узнала о гибели Джона. Ширли приходилось сидеть с младшей. Брат, живший в огромной квартире, клевал нас за нахлебничество, и я начала ему платить за съём комнаты, мы даже не пользовались его кухней, питались как попало. Он стал водить женщин, и я поняла, что дело идёт к женитьбе, да и обязывать его больше не хотелось. Я едва ли не сняла квартиру в одном из худших районов города, но, к счастью, меня отвели вещие сны. Как бы я выпускала Ширли из дома? Я обзаводилась и товарищами, которые помогли мне найти неплохое жильё и переехать. Периодически живущие тут родственники, тоже дальней крови, помогали материально. И всё бы так и продолжалось, пока мне не подсказали, что Израиль беден на мастеров слова, а я обладаю преимуществом: не только знаю язык, но и умею литературно излагать. Я начала писать заметки: они высекались из-под ручки, как искры из-под кремния, из них собрался букет моего портфолио. Я рассылала их по разным газетам и журналам по всей стране, пока меня не приняли сразу в несколько. Меня заметили и пригласили работать на телевидение, где я проработала три года и заработала вторую популярность, потому что после шестидесятых меня, разумеется, забыли. Работалось мне всласть, деньги лились рекой, и стало понятно, что нужно пускать корни. Сначала мы купили квартиру в Тель-Авиве: мы останавливаемся там время от времени, иногда я её сдаю посуточно, но могу себе позволить, чтобы она пустовала. А потом столичная жизнь стала для нас слишком шумной, и мы переместились на север, купили дом здесь, затем с Эллиной купили дом в Эйлате. Год я проработала на местном телевидении, пока гам телевидения не начал меня раздражать. Первое время я ещё продюсировала программы, а потом полностью ушла в нынешнюю работу, переводы и публицистику, а для телевидения я осталась только сценаристом. У нас всё сложилось замечательно. Пол восхищался силой Америки. Ничего не могло сломить этого человека удивительной мудрости и стойкости. Для него оставалось много тайн, одна из которых мучила его, как ревнивца: кто был отцом Ширли? Пол осознавал, насколько желанна и притягательна Америка: в шестидесятых её вожделели больше чем просто многие. Она могла заполучить кого угодно, лишь поманив пальцем. Кто был таким же подонком, как он, что зачал с Америкой ребёнка и пропал? Знал ли он вообще об этом? Или Америка родила её, как и Авию, что говорится, для себя? День рождения самой Ширли в свадебных хлопотах тоже наступил быстро. К счастью, он выпал на субботу, и его удалось отпраздновать день в день: днём они пообедали в семейном кругу, а вечером Ами и Ширли отправились в один из клубов Тель-Авива на девичник. Так шла на коду тёплая осень: до свадьбы оставалось две с небольшим недели. Они волновались так, как будто вступали в первый брак, хотя свадьба в конце пятого десятка волнительна не меньше, чем в двадцать лет.***
Конец истории случился 26 ноября 1989 года в Хайфе. Вечером того дня одним рейсом прибывали первые иностранные гости: решившаяся Линда с детьми, Ринго и Джордж с жёнами, семья Эллины в полном составе. Остальных ожидали на следующий день. Весь праздник подготовили, и оставалось только встретить всех в аэропорту, разместить их в доме и наслаждаться происходящим. Утром будущие супруги решили провести немного времени наедине, прежде чем окунуться в кромешную суету. После неспешной прогулки в гранатовых лучах рассвета по берегу Средиземного моря и вдоль Бахайских садов под пение птиц, они зашли в кафе-мороженое, заказали несколько цветных шариков и кофе. Совсем скоро море будет штормить, небо затянут серые тучи, и закапризничают дожди. Зато станет тепло дома, и ярко зажгутся ханукальные свечи. Перед тем, как поехать в аэропорт и встретить гостей, Пол и Америка решили наготовить для них стол и собрались зайти в магазин. Ами попросила Пола позвонить домой и спросить, чего не хватает, и пошла в овощную лавку, а он пошёл к таксофону через дорогу. Америка вышла из магазина незадолго до того, как Пол завершил разговор — уже готовился повесить трубку. Она обнимала коричневый бумажный пакет с фруктами и овощами, как ребёнка. Пол улыбнулся и махнул ей рукой, начав спешно прощаться, чтобы успеть перехватить тяжёлый пакет. Ами улыбнулась в ответ и пошла переходить проезжую часть. С горы по узкой улице нёсся грузовик. Пакет с хрустом схлопнулся, и фрукты, лопнув, покатились по горе...***
Спустя несколько лет Пол МакКартни кратковременно вернулся в музыкальный мир, выпустив альбом памяти Америки Tribute To Tribulation. В попытках обрести себя снова он объездил весь Восток и Азию, прошёл через ужасы и опасности горячих точек, аскезу и другие испытания. Авию передали под опеку Ширли. Когда та вернулась из армии, Пол отправился в своё долгое, истязающее странствие. А по возвращении записал альбом, ставший квинтессэнцией, концентратом его переживаний и исканий. И бриллиантом, вершиной его таланта, и музыкального, и поэтического, после которой путь — только вниз. Об альбоме говорили широко. Он бил кувалдой в солнечное сплетение, разбивая грудину. Но Пол ушёл от внимания и полностью посвятил себя хозяйству. Больше всего Пол корил себя даже не за то, что из-за стенки таксофона не увидел грузовика, не за то, что позволил Америке идти с тяжёлым пакетом, хотя и эту стадию самобичевания он прошёл. Больше всего он жалел, что потерял столько времени, которые он мог бы провести с человеком, тем самым человеком. Что сидел на месте, не предпринимая попыток её найти, а только мечтая об этом. Что не решался уйти к ней, зная, что они предназначены друг другу, зная, что его душа никогда не успокоится по ней. Если бы он знал, что им отведено так мало времени вместе, он бы это изменил. Если бы он только был смелее.
