Устойчивость

Цунаде говорила, что нельзя отвергать вероятность, даже если она настолько мала, что под микроскопом не разглядеть. Она все твердила, что однажды Какаши очнется и станет прежним. Говорила это день за днем, год за годом — так часто, что он перестал верить. Но… Стоя рядом с Сакурой в холодном зале городского морга, Какаши больше не нуждался в вере. Потому что в его брюках твердо и вполне убедительно топорщилось самое настоящее доказательство. Утреннее совещание, на котором эта невероятная женщина решила объявить его своим преемником на пост ректора, казалось ошеломляюще-неожиданным часов до двух дня. Потом в его кабинете без всякого предупреждения объявился Обито, пропадавший почти десять лет. Пришел так, словно только вчера они выпивали в баре, сел на стул, вытягивая в улыбку левую сторону рта, достал чипсы со вкусом лука, которые давным-давно нравились Какаши, и спросил «Как дела?» Визит старого друга заставил обомлеть и утонуть в воспоминаниях ровно до того момента, как на пути попалась Сакура Харуно. Ее недовольство не просто сочилось из всех пор, оно вполне отчетливо вылетало словообразующими звуками без оглядки на возможные последствия. Эту дуреху буквально пришлось спасать, потому что шедшая за ней почти по пятам Кохару могла услышать все и принять близко к сердцу. Прием в честь утверждения его кандидатуры, на который Какаши совершенно не хотел и непременно должен был поехать, был назначен на вечер. Шикарный ресторан, толпа гостей, речь новоиспеченного главы университета — как бы ни хотелось сократить все это до электронного письма с благодарностью, показаться лично все же пришлось. Зайти, взять микрофон, представиться и сказать, что будет с честью выполнять свои обязанности. А потом накидать в контейнер побольше еды и улизнуть, оставив неугомонную Цунаде разбираться с теми, кто рьяно пытался выразить свое почтение. Она это вполне заслужила. Морг не планировался. Ни утром, ни в обед, ни даже на выходе из ресторана. Собиравшийся посвятить остаток вечера репетиторству по анатомии, предвкушая забавные пикировки и веселую неловкость, Какаши не собирался туда. Сообщение пришло за пять шагов до машины. Короткое: «Приезжайте на опознание. Поступил похожий». Ему потребовалась минута, чтобы принять решение. А потом все пошло не по плану. Эта Сакура Харуно. Это ведь она вечно умудрялась перевернуть все с ног на голову. Провоцировала, заставляла смеяться, выведывала его секреты. Делала все, что хочет, и нисколько его не боялась. У него буквально голова шла кругом от ее выходок. Она словно видела его насквозь. Всю его напускную строгость. Кто бы знал, как часто он робел поначалу, когда своевольные студенты пытались проверять границы дозволенного. Терялся и не знал, что ответить. В такие моменты его молчание и убийственный взгляд всегда выручали. Потом пришел опыт и отточенный алгоритм действий. Но с Сакурой это не работало. Она словно несмышленый ребенок постоянно пыталась потянуть тигра за усы. Покататься на нем. Схватить за хвост и утащить за собой. Бесстрашная и честная. К удивлению тигра, ему это нравилось. Сакура была Сакурой с самого начала. Она не лезла к нему с намеками на интим, не пыталась завлечь в отношения, она просто училась, опаздывая на пары из-за работы и отчаянно лелеяла мечту стать врачом. Ей было глубоко плевать на загадочного преподавателя фармакологии, пока не случились величайшее открытие его прошлого. Удивительно, что за столько лет она оказалась первой, кто умудрился откопать о нем столь компрометирующую правду. Но еще более удивительным оказалась его собственная реакция. Радость. Легкость. Освобождение. Неснимаемая маска угрюмого профессора слетела в одно мгновенье, стоило этой наивной глупышке ступить на путь шантажа. Не сразу он понял, что высматривает розовую макушку на третьей парте слева. Не сразу догадался, что задает вопросы с подвохом, чтобы она поймала его. Не сразу признал, что стал чаще бриться из-за щекочущей все нутро надежды, что эта непонятная девчонка снимет и вторую его маску — чтобы он наконец смог дышать полной грудью. Ему по-прежнему приходилось осаждать особо ретивых поклонниц, не жалея их ранимые личности. Самовлюбленные и неуверенные в себе, яркие и невзрачные, умные и не очень, все они видели в нем трофей, средство для поднятия самооценки или спасителя. Но ни одна не пыталась разглядеть того, кто все еще скрывался под черной тканевой маской. Того, кто сам нуждался в спасении. Кроме Сакуры. Забавная, думал он, глядя, как ее щеки красит румянец, стоило ему предложить совместный просмотр компромата. Сумасшедшая, негодовал он, когда услышал от Ямато, как эта неблагодарная выбалтывает секреты первому встречному. Наивная, злился он, когда она выхаживала его, впервые за много лет заболевшего так тяжело. Разве это разумно — оставаться наедине с плохо контролирующим себя мужчиной? Неужели ей никто не объяснил, что бывает, когда красивая девушка ведет себя так покладисто? Проявляет такую заботу и прикасается так… Временами он сам себя не понимал. То отталкивал ее, грубя и занижая перед всеми, то тянул к себе, находя смехотворные предлоги. То уходил в лютый игнор. Как-то Цунаде, эта неугомонная сводница, заставила его пересказать все ощущения, когда Сакура делала массаж. Подробно. Бессовестно беря в союзники свою научную работу. Сидя в тот день на жестком стуле, словно провинившийся школьник, Какаши впервые подумал, что не может подобрать слов для описания, потому что почти все его наблюдения сводились к тому, как Сакура закусила нижнюю губу, нервничая от собственной неопытности, как поправила ползущие на лоб волосы, раздухарившись в процессе, как ходуном ходили ее узкие плечи, пока она разминала его мышцы прямо между ног, то и дело задевая бесчувственные яички. В тот же день он так сильно разозлился на себя, что стал делать ошибки. Одна из которых чуть не закончилась трагедией. Когда Сакура упала в лаборатории, отравившись смесью из-за его прессинга, Какаши второй раз в жизни почувствовал это — леденящий ужас, парализующий сознание и тело. Ему хватало сожалений в жизни. Неподъемный груз вины каждый день сдавливал плечи и уничтожал малейшие попытки стать прежним. Он совершенно не хотел добавлять к списку своих непоправимых ошибок фамилию Сакуры. Поэтому он пообещал себе, что отойдет. Перестанет тянуться к ней. Начнет избегать на постоянной основе. Добиваясь идеального результата, Какаши вернулся в дом родителей, заставил себя вспомнить давние события. И Рин. Чувство потери, острое, словно только что заточенный карандаш, кололо его, стоило убрать контроль. Эти раны не заживали, покрываясь коркой до поры, эти раны кровоточащими шрамами лежали на сердце. А потом был загородный клуб. Его признание в асексуальности после череды слабоумных демонстраций. И ее удивительная реакция. Радостная, почти счастливая. Словно его волнения и страхи беспочвенны. А потом… Когда ее глаза засверкали в темноте машины, упрашивая взять с собой в морг, Какаши чуть не поперхнулся. Когда она заикнулась про анатомию, стоя над посиневшим трупом, он ухмыльнулся. Когда она шлепнула латексом перчатки по тонкому запястью, он вспомнил, как эти же руки бесстыдно поглаживали его ягодицы, пользуясь болезненным состоянием и в голове тут же созрел план. Захотелось подразнить ее, вытягивая из упрямо сжатого рта улыбку, довести до легкого смеха. Поставить в тупик и объяснить все, чувствуя, как она проникается его превосходством. Предлагая начать урок в морге, Какаши рассчитывал на незначительное приключение. Разве могло что-то пойти не так, он ведь уже не один раз стоял перед ней совершенно голый, вялый и по-прежнему ненавидящий собственное тело. Он совершенно не представлял, к чему все это приведет. Стоило ее рукам прикоснуться, стоило ее глазам запутаться, разглядывая его ключицы, стоило ей приблизить свое лицо настолько, что теплые выдохи стали щекотать чувствительную кожу, как стало происходить странное. Давно забытое. Теплая тяжесть разлилась внизу живота, начиная пульсировать и продергивать мышцы. Дыхание ускорилось, пугая гипервентиляцией, а губы пересохли. Ее прикосновения, прохладные и легкие, отдавались в поясницу приятной ломотой. Волновали. Настолько, что поначалу он оттолкнул ее руку, пытаясь прийти в себя. Но потом… любопытство и недоверчивая надежда взяли верх. Позабыв, что без жесткого контроля возбуждение становится безудержным, Какаши пошел на крайности. Отслеживая лишь степень напряженности члена, он снова и снова просил Сакуру проводить пальцем над губой. Прислушивался к себе, отмечал каждый этап, пытался не вмешиваться. Увлеченный познанием того, что считал невозможным, он был почти одержим. Пока не поймал ее удивленный взгляд. А следом странный выдох. И пропал. Она не сопротивлялась, когда он перехватил тонкое запястье и отвел ей за спину, не удивлялась, когда встал слишком близко, почти касаясь ее грудью и пахом, она не сказала ни слова, когда палец Какаши стал проводить те же самые линии над ее губой, задерживаясь под носом, чтобы снова и снова окунуться в обжигающий жар дыхания. Она только тихонько ойкнула, когда он приподнял ее голову, держась двумя пальцами за подбородок, и наклонился, чтобы поцеловать, ойкнула, но не оттолкнула. Замерла. Без дыхания, без звука, с широко открытыми глазами. А он целовал ее, словно любимое мороженое ел. Прихватывал губами и слизывал, оттягивал сладость, стараясь захватить побольше, и снова возвращался. Внутри пожар бушевал с такой силой, что ребра плавились, сердце сбивалось с ритма и отдавалось грохочущим перестуком в уши. Руки потянулись к ее затылку, скользнули по волосам, путаясь в прическе, обхватили и притянули поближе. Набухший член чувствительно потирался о швы слишком тесных брюк. Какаши двинул бедрами, чтобы дать ему желаемое, позволить ощутить женское тепло, мягко, но настойчиво вдавливаясь в стоящую без движения Сакуру. Пальцы потянулись к пуговицам, расстегивая их неловкими соскальзывающими попытками. Он почти успел расстегнуть все, когда дверь из коридора хлопнула, а ужасно недовольный голос прокричал на весь зал: — Хатаке, твою мать! Ты ебанулся что ли? Тут везде камеры! Не крик испугал поплывшее сознание. Оглядываясь в поисках рубашки, Какаши спокойно застегивал пуговицы, думая о том, что в следующий раз настоит, чтобы портной вшил молнию. Дернувшуюся от неожиданности Сакуру, закрыл собой, пряча от взгляда и гнева дежурного врача. Беспечно повел плечами и, добродушно улыбнувшись, стянул перчатку с ладони. — Прости, увлеклись анатомией. Уже уходим. Цапнул остолбеневшую спутницу за руку не глядя и потащил за собой через коридор с мерцающими люминесцентными лампами на улицу. В тепло и свежесть поздней весны. В тот вечер они больше не сказали друг другу ни слова. В машине Сакура пристегнулась без напоминания. Всю дорогу до общежития смотрела в окно. И на прощание даже не кивнула головой, когда выходила под мелкий суматошный дождик. Она исчезла за входной дверью общежития, словно облако на рассвете. Какое-то время Какаши сидел, ухватившись руками за ворсистую обивку руля и смотрел в одну точку — угол неоновой буквы на ближайшем магазине. Мысли рыскали в голове с такой скоростью, что поймать даже короткую в два-три слова не получалось. Образ, растянувшийся панорамным бельмом под веками, отнимал все ресурсы. У него встал член. Сам! Думать о чем-то другом не получалось. Внезапная эрекция была подобна грому средь чистого неба — неожиданная, необъяснимая, пугающая. Это нужно было осмыслить. Об этом нужно было рассказать. Цунаде! Стоило этому имени всплыть, потянув за собой движущуюся картинку с кричащей от восторга женщиной, как мозг заработал. Она наверняка еще в ресторане! Уничтожает весь заказанный на вечеринку алкоголь. Какаши дернул ручник, завел мотор и на полную выкрутил руль. Нужно торопиться, пока эффект сохраняется! Пока доказательства еще топорщат плотную ткань брюк. Потом он будет сильно удивляться тому, что позабыл о Сакуре. О ее мыслях, реакциях. Что поступил с ней, словно с отработанным лакмусом в лаборатории. Когда Цунаде, почти засыпая на каком-то стуле, услышит чудесную новость и протянет руку, чтобы убедиться, но не найдет особых изменений и начнет грязно ругаться, он вдруг вспомнит. Осознает до последней детали недопустимость своего поведения и закроет глаза. Так их и поймает случайный репортер, оставшийся на вечеринке только ради бесплатных закусок. «Бывший ректор, сидя на стуле, держит за яйца ректора нынешнего». Утром весь город проснется от скандала. Но расхлебывать его придется Какаши в одиночку, потому что ушедшая в отставку госпожа Сенджу откажется это комментировать. Поначалу все происходящее будет казаться кошмарным сном, потом навязчивым кошмаром, а под конец вымотает так, что только после окончания летней сессии, проходя по пустым коридорам без очевидных обсуждений со всех сторон, Какаши поймет — закончилось. Взгляды, перешептывания, направленные в его сторону указательные пальцы с непременным пересказом «новых» подробностей величайшего скандала, которые преследовали его целых три недели, ушли вместе со студентами. В лето. В каникулы. В новые встречи и события, которые к сентябрю непременно затрут яркость случившегося. За это время он откажется от попыток повторить удачный опыт и не будет искать встреч с Сакурой Харуно. Как и она с ним. Его внезапное пробуждение останется без последствий. Быть ректором летом — это наказание. Контролировать жизнь целого университета со всеми мелкими и крупными проблемами, находить подход к людям и постоянно сдерживаться — Какаши каждый день вспоминал свою предшественницу недобрым словом, отвечая на ее ставший почти ритуальным звонок. — Ну что? Сегодня как? Был утренний стояк? — после вечеринки, проспавшись и придя в себя, начитавшись газет и соцсетей, Цунаде первым делом приехала к нему. Бесцеремонная, сдернула со спящего простыню и уставилась в привычную вялость паха. В то утро он последний раз говорил с ней дружелюбно. С того дня прошло почти три недели, и всякий раз на этот вопрос он задавал встречный. — Ты уже нашла Джирайю? — Выслушивал длинную нотацию вперемешку с руганью и молча клал трубку. Цунаде писала все недовысказанное ему в сообщения, но он перестал их читать. В конце концов, работу никто не отменял. А тратить драгоценное время на пустые препирательства с надоедливой пенсионеркой было верхом расточительности. Дни перетекали в недели, июнь оборвался июлем, цветущие деревья обвесились спеющими фруктами, пылью пропитало воздух до прогорклого удушья. Проходя вечером по дорожке мимо пустующего летом общежития, Какаши не сразу перестал вспоминать тот день, когда в последний раз видел Сакуру. Еще долго в нем тлело ощущение чуда, приглушенное сожалением. Каменная выдержка начинала сыпаться, стоило вспомнить о том, как в морге тонкие пальчики проводили линии над его губами, как горячее тело открывалось ему навстречу, как ее теплый влажный рот отвечал на его поцелуи. Всякий раз ему приходилось выравнивать дыхание и уговаривать сердце успокоиться. Прийти в себя. Вспомнить, что у вновь назначенного ректора не может быть связи со студенткой. Хотя дело даже не в этом. Вряд ли Сакура сама захочет, даже если он обо всем расскажет ей. Расскажет о Рин. О том, что произошло десять лет назад. О том, что не рассказывал никому и никогда, кроме одной лишь Цунаде. Какаши продолжал двигаться сквозь летние заботы, запрещая себе вспоминать о Сакуре слишком часто. Вспоминать моменты, от которых в особо одинокие вечера под бордовый перелив вина в бокале теплело на душе. Решительно осмыслив однажды все произошедшее в морге, он с большой неохотой признал, что с его стороны было так много давления и манипуляций, что резкая пропажа Сакуры была логична и понятна. Она не могла послать его, ударить или обличить. Но она могла спрятаться. И она спряталась. Ему хотелось увидеть ее задумчиво нахмуренные брови, услышать тихий голос, почувствовать запах ее шампуня. Ему хотелось быть рядом так сильно, что он давил это в себе каждый день, заваливая работой до онемения плеч. Как бы то ни было, а представить, как теперь смотреть в ее огромные глаза, когда собственное тело так подставило его, было слишком сложно. Сакура появилась сама. Разбередила мысли, сбила ему дыхание. Она ждала на лестничной площадке жарким августовским вечером. В джинсовых шортах по колено, белой блузке с прилипшим от пота воротником, с растрепанной нервными пальцами прической. Держала в руках полупустую бутылку воды, скрученные листы и сумку, заполненную чем-то тяжелым. Увидев его, не смутилась, не растерялась. Подошла решительно и сказала: — Я завалила анатомию. Пересдача через девять дней. Помогите. У меня никак не выходит все это запомнить. — Хорошо. Заходи. Ключ в замочной скважине проворачивался медленно и неуклюже, дверная ручка непослушно заартачилась, собственное сердце подло разгоняло кровь и мысли по венам. Сакура. Анатомия. Снова. Какаши повесил сумку на крючок, аккуратно поставил ботинки на полочку и потянул тугой узел галстука. Сакура. Анатомия. У него дома. У кого-то в животе порхают бабочки, выдавая волнение, а у одинокого холостого мужчины, замершего посреди собственной прихожей, было ощущение, что там работала буровая установка, размалывая внутренности в фарш. — Хочешь выпить чего-нибудь холодного? — предложил, не проверив холодильник. А там, кроме пива и половины бутылки крепкого виски, только скисшее молоко. — Может, ты голодная? Накормить, напоить и спать уложить! — поймал себя на крамольном. Улыбнулся, прячась за все еще открытой дверцей. Представил, как Сакура кричит на него, даже бьет. Улыбнулся еще шире и стянул маску. — Помогите, пожалуйста. Помогите мне сдать анатомию. Я сделаю все, что пожелаете. Предложение, прозвучавшее между затарахтевшим холодильником и скрипом половицы под ногой озадаченного хозяина квартиры, было не просто неожиданным. На какие-то мгновенья считавший себя взрослым и умным, Какаши Хатаке выпал из бытия, отражая темную материю своих желаний. Он бы многое хотел пожелать. Настолько многое, что сложно было выбрать хотя бы десяток требований. «Все, что пожелаете!» — так начинаются дешевые фильмы про немецких сантехников. Едва ли Сакура готовилась по ним, а значит, подтекста там ровно ноль. А значит ее «все» имело вполне четкие границы. Сужало круг настолько, что кроме уборки ничего и в голову не приходило. — На чем завалилась? — На репродуктивной системе. Ответила просто Пожала плечами, словно извинялась, и начала доставать из сумки книги. Тяжелый атлас выпал последним, громыхнув бетонным блоком. Не дождавшись согласия, Сакура быстро долистала блокнот до чистой страницы, взяла в руку карандаш, еще один заложила за ухо и приготовилась конспектировать. — Я не смогла описать процесс оплодотворения и возможные причины отклонений у эмбриона на первой неделе жизни. Госпожа Кохару сказала, что мне должно быть стыдно не знать такие элементарные вещи. «Кохару», — улыбнулся Какаши, подворачивая рукава рубашки и доставая из морозилки лед. За неимением лимонада и сока сойдет и вода.