Устойчивость

— Спит. — Изумленно поняла Сакура, когда вместо поцелуя получила бесчувственное тело профессора, завалившееся на нее всем своим весом. Тяжелый, он придавил ее к полу так, что вылезти из-под него удалось только ценой больших усилий. — С ума сойти! Он правда уснул! Стоять в коридоре перед бесформенной кучей на полу и злиться уже не получалось. Пьяный до беспамятства профессор выглядел так жалко, что Сакура отложила в сторону свою сумку, поставила на стул рюкзак, прошла на кухню и налила себе воды. Для начала нужно было успокоиться. Подышать. Посмотреть в окно. И покушать. Наверное, у него что-то случилось, если его пунктуальное высочество не только опоздал, но и соизволил явиться пропитанным алкоголем, словно дорогой бисквит в кондитерской. Наверное, он все еще там, где его настиг зеленый змей, и с той женщиной, раз решил попросить о поцелуе. Наверное, с утра ему будет так стыдно, что он захочет сделать что угодно, только бы Сакура забыла об этом эпизоде. На этой мысли странное сладкое чувство зашевелилось у нее в животе, где-то под желудком, на самом краешке тонкого кишечника, между селезенкой, печенью и позвоночником. Оно все росло и росло, пока Сакура крутила в руках стакан с горячим чаем. Расползалось по венам, пропитывая неожиданной истомой руки, потягивая поясницу и кружа голову. Предвкушение мести. Не беспомощное, фантомное, а вполне реальное, как фонарный столб на другом конце улицы. Пожалуй, ради этого вполне стоило остаться. — Да. Определенно. Она промыла кружку, поставила ее на сушилку, вытерла руки о полотенце и подошла к своим вещам, чтобы вернуть их на место. Эта партия явно не доиграна, расклад изменился в лучшую сторону. Теперь об уборке точно можно забыть, а вот время на занятия — увеличить. А еще можно… — Нельзя… — он прохрипел что-то почти неразборчиво, потому что лежал, уткнувшись лицом в пол. Дернулся, словно хотел встать, но сил бороться с земным притяжением все еще не было. — Мне нельзя… Таким жалким он не казался, даже когда сильно болел. Захотелось подойти и обнять его. Прижать к себе, успокоить. Погладить по голове, удобно устроить его голову на своей груди. Убаюкать. Дурацкое иррациональное чувство. Неуместное. От него потом будет только хуже. Пусть валяется так. Пусть ему будет плохо. Пусть будет хуже! Хуже, чем было ей, когда она поняла, что тот поцелуй ничего не значил для него. — Придурок. Лежать на диване было не в пример удобнее, чем на полу. Комфортно, тепло. И подушка под головой была такой нежной. И одеяло приятным. И ноги лежали вытянутые во всю длину. И спина идеально провалилась в топкую мягкость. Отлично лежалось на диване в тишине, нарушаемой лишь тихим сопением. Да. Отлично. — Черт! Да почему я не могу просто заснуть? Совесть не давала успокоиться. Эта дурацкая совесть. Это именно она подтолкнула Сакуру вскочить с дивана, подойти к кучкообразному профессору, все еще валяющемуся на полу, приловчиться и подтянуть его на себя, чтобы дотащить хотя бы до спальни, чтобы не сопел под ухо. Это все совесть, это все она. Конечно, стоило ожидать, что пьяного человека может стошнить. Организм придуман до удивительного мудро: если ему что-то не нравится, он это исторгает. И, конечно, сильно пьяного человека может стошнить с почти стопроцентной вероятностью. Сакуре ли не знать? Сколько таких она видела, пока намывала полы в приемном на своей самой первой работе. А профессор очевидно был очень, почти критически пьян. И потому вырвавшийся из него в первые же десять секунд после резкого шевеления алкогольно-закусочный фонтан, сдобренный желудочным соком и желчью, поразил все в радиусе двух метров. Включая Сакуру. — А-а-а! — от прескверных ароматов ее саму стало тошнить. Пришлось отбежать, заткнув рот рукой, давить рвотные позывы. И вперед в ванную, стаскивая на ходу испачканную одежду. — Черт! Убирать смраднодышащее озеро пришлось ей. Раздевать смраднопахнущего профессора, обмывать, проклиная саму себя за непереносимую тупость, и все-таки тащить в спальню. Тоже ей. Потому что доброта всегда наказуема! — Чтобы я еще хоть раз! Чтобы я когда-нибудь! Ну уж нет! Хватит! — обещала сама себе, протягивая тяжелую тушу по скользкому полу и радуясь хотя бы этому. Путь от прихожки до комнаты, задернутой плотными шторами никогда не казался таким длинным и трудным. Двигаться приходилось медленно, проезжая со скрипом голой кожей по начищенному до блеска паркету. Профессор, оставшийся в одних трусах, заботливо спал, чтобы не мешать своей спасительнице внезапными порывами. — Я тебе завтра выкачу такой счет за это, ты одним репетиторством не отделаешься! Ее совсем не привлекал его голый торс или длинные стройные ноги, она не смотрела в безобразно красивое лицо, мечтая только закинуть все это на кровать и закрыть в спальню дверь. Оставить его там, где он мог бы дышать, сопеть и говорить во сне, чтобы только не слышать самой. Потому что иначе… — Останься… Он застал ее врасплох. Поднял руку, когда она уже плюхнула его на самый край кровати и пыталась подтолкнуть в середину. Поймал ее локоть и потянул на себя. Железной хваткой, из которой вырваться невозможно. Подмял, навалившись сверху всем телом, и замер. — Пусти… — хотелось жить, дышать и вообще! Поэтому Сакура боролась, билась руками и ногами, сталкивая с себя безумно тяжелого профессора. — Отпусти меня! Черт! Но он не отпускал. Вместо этого уткнулся губами ей в правый глаз и мягко шевельнул ими. Едва заметно. Шевельнул и замер, обдавая лицо теплым потоком дыхания. И как Сакура ни морщилась, пытаясь отвернуться, чтобы не утонуть в колоритнейшем амбре, ничего у нее не получалось. А спустя минуту бесплодных попыток спасти свое обоняние, была вынуждена признать, что не так уж отвратительно и пахнет. Совсем не. Даже наоборот. Странно приятно. — Что если я?.. — она осторожно повернула голову, стараясь действовать осторожно, и уткнулась своими губами в горячий приоткрытый рот сильно спящего мужчины, продолжавшего беспардонно лежать на ней. Да, ей хотелось попробовать, хотелось еще раз, пока он не видит и не знает. Он вряд ли вспомнит хоть что-то. При таком опьянении пусть бы проснулся и не умер от головной боли — уже счастье. Его губы были такими же мягкими и приятными, как она помнила. Но гораздо горячее, чем в морге. Лишенный сознания, профессор не мог ответить на поцелуй, и Сакуре пришлось смириться, довольствуясь парой легких прикосновений. Этого хватило, чтобы ее положение перестало казаться таким ужасным. Время отмерялось его выдохами, в тихой и темной комнате, где не было даже часов, тикающих размеренно и бесстрастно. Сакура еще немного повозилась, пытаясь устроиться с минимальными потерями, пока, наконец измотанная и обессилевшая, не уснула. Утро ворвалось в нее придушенным вскриком, запахом земли после ночного дождя и пристальным взглядом сильно испуганного профессора Хатаке. Который хоть и откатился на другую половину кровати, но встать с нее так и не решился. Стоило ее глазам открыться, как первый же вопрос расколол спокойствие, а за ним второй добил ее необходимостью пересказывать череду злоключений. — Что произошло вчера? Почему мы раздетые в одной постели? Она только открыла рот, чтобы рассказать про недостойное поведение и домогательства — его конечно — как вдруг передумала. На лице профессора читался такой ужас и раскаяние, что грех было не воспользоваться. — А разве непонятно? — ей даже врать не пришлось, достаточно было приподнять брови в искреннем недоумении и спросить то, что обычно спрашивают в таких случаях все девушки во всех фильмах со схожим сюжетом, и широкая мужская ладонь припечатала искривившийся от понимания рот, а тяжелое тело подскочило с кровати с такой скоростью, что впору было звать книгу рекордов. Где была эта прыткость ночью? Пришлось тащить на себе все восемьдесят или сколько там в нем килограмм! Именно поэтому Сакура отважилась добить его контрольным вопросом: — Вы ничего не помните? Совсем-совсем? Он активно замотал головой, вцепившись в волосы обеими руками и сжав кулаки так сильно, что пару прядей должны были остаться на его пальцах непременно. Сакура забавлялась его испугом, не думая и не осознавая, как унизительно на самом деле все это выглядит. — Как ты? Тебе было сильно больно? — он наконец остановился и спросил то, что, по-видимому, сильно его беспокоило. Опустился перед кроватью на колени и замер. Его жалкая мордашка не отозвалась в сердце Сакуры ни секундой сочувствия. Наоборот. — Это было не просто больно. Это было ужасно! — ответила честно, вспоминая рвоту и необходимость тащить его по всему коридору. Сморщилась, придавая своим словам вес, и обхватила себя руками, которые по-настоящему ныли после внезапной нагрузки. И даже не улыбалась, хотя уголки губ так и тянуло в стороны. — Я не думала, что вы можете так… … «напиться» — добавила мысленно, оставляя додумывать конец фразы на сидящего в одних трусах профессора. И он не подвел. Закрыл глаза, словно приговор о повешении услышал. Опустил голову, поднимая глубокими вдохами плечи. Сакуре едва удалось подавить смех, глядя, как искренне он сокрушается, что не сдержался и «поддался похоти». Будь это по-настоящему, она бы вряд ли вела себя так спокойно. — Прости… — он вдруг поднял взгляд и Сакуру обожгло. Все веселье пропало за короткий миг, пока она проваливалась в его глубину и тьму. Это лицо, голос, глаза — все было по-настоящему. Слишком. Своей шалостью она заставила его думать, что между ними было что-то ночью. Что между ними была близость. Может, это и казалось справедливым наказанием поначалу, в конце концов, разве он не заслужил? Но в ту секунду, когда он посмотрел на нее открыто и честно, она испугалась. — Да пустяки, не стоит… — шепнула на автомате, надеясь удержать саму себя. Свое встрепенувшееся сердце. — Не так уж и страшно все было… — Нет. Нет, Сакура. Мне очень жаль, что я воспользовался моментом и… — его голова свесилась и замоталась из стороны в сторону, словно он никак не мог принять реальность, в которой ему не удалось удержать контроль. Словно никак не мог принять факт того, что утратил контроль он именно с ней, — и мое состояние не может служить оправданием. Сказал, встал, отошел к окну и замер там. В своих чертовых слишком облегающих крепкие бедра трусах. И что дальше? Нужно ему ответить что-то? Не извиняться же ей в самом деле! Может, он ждет прощения? Господи! Да что? Почему он молчит? Что за высокохудожественные жесты? Он там страдает, вглядываясь вдаль? Или злится? Или думает, как теперь сплавить свою жертву? — Не берите в голову. Я не маленькая, так что… — Сакура даже спустила ноги с кровати, намереваясь встать и уйти уже наконец из этой проклятой квартиры, в которой на нее сваливаются одни лишь неприятности, как профессор вернулся, сел рядом и выдал что-то невероятное. — Это только с тобой происходит. Я проверял. И замолчал. Его странное признание наверняка означало что-то, но Сакура никак не могла уловить суть. В голове резкими всполохами закрутились признания про асексуальность, поцелуй в морге, порно ролики. Все это явно было как-то связано. Не будь она такой тупицей, давно бы догадалась. — Тогда мне лучше уйти? Чтобы это не повторялось, да? — спросила, пытаясь нащупать верный путь. Хотя спрашивать не хотелось. Потому что солнечные лучи выбрали именно этот момент, чтобы погладить его небритые щеки, подсвечивая седые пеньки, растянувшиеся неровными полосками от ушей до подбородка. Его растрепанные волосы в ореоле света казались золотыми. А его глаза… черт… о чем он там спрашивает? — Что? — Я могу попросить тебя об одолжении? Так вот что он бормотал. Наверное, будет умолять не рассказывать никому. Сакура опустила голову и грустно усмехнулась. Кажется, пора признаваться. Заканчивать этот фарс. Свой прощальный поцелуй она забрала сама. Украла ночью у бесчувственного тела. Вполне можно считать за моральную компенсацию. А его страдания и опасения того и гляди приведут к ненужным страхам. Лишним встречам, ненужным разговорам. Лишнее это. — Ничего не было. — Поцелуй меня. Они выпалили свои реплики одновременно и так громко, что не сразу расслышали. И если профессор подвис на осмыслении трех слов, которые очень странно звучали в общем контексте, то Сакуру придавило сразу. — Что? — Чего не было? Они снова синхронизировались, задавая вопросы. И снова переглянулись, пытаясь найти ответы. Смущенная и растерянная, Сакура замолчала, ожидая объяснений, и всем своим видом показывая готовность к восприятию информации. Прошло несколько минут — или веков — когда слишком серьезный и нахмуренный профессор наконец открыл рот, чтобы ответить на все ее вопросы: — Я не шутил про асексуальность. И не пытался тебя обмануть. Это правда. Уже достаточно давно эта функция перестала работать в моем организме в силу определенных причин. Поэтому я не менее тебя удивлен собственной реакцией. — Он выпалил это одним махом и внимательно посмотрел на притихшую Сакура, которой утро окрасило щеки в золотистый румянец. Или это все из-за воспоминаний о том поцелуе? — Помнишь, Цунаде требовала, чтобы ты делала мне массаж? Ты же помнишь, какие мышцы нужно было прорабатывать? Она думала, что главная проблема — в физиологии. Последние три года она активно пытается меня вылечить. Ты даже не представляешь, через что мне пришлось пройти. Иглоукалывание и стимуляция током — наименьшие из зол. Профессор горько усмехнулся, отвернулся к стенке, тихонько откашлялся. Казалось, что ему неловко. Что он прячет свои реакции. И Сакура невольно улыбнулась. Поистине нереальное зрелище. Чтобы этот самоуверенный человек и смущался? Невероятно! Жди снега в августе! — Я не пытаюсь сейчас оправдаться, хотя со стороны это выглядит, наверное, именно так. Я только хочу, чтобы ты знала, у меня никогда не было плохих намерений. Все, что происходило и происходит, это… — он вернулся, ловя взглядом ее глаза, и закончил совсем тихо, — … само. Что конкретно он подразумевал под этим коротким словом, Сакуре удалось выяснить гораздо позже, но в ту секунду, сидя рядом с ним на кровати и глядя в его растерянное лицо, она не думала о глубоких смыслах или опасностях, подстерегающих ее на скользкой дорожке влюбленности в этого мужчину. Все, что ей нестерпимо хотелось сделать, — зарыться пальцами в седую растрепанную шевелюру и приласкать каждый волосок. «Ты обязательно пожалеешь об этом! — настойчиво шептал внутренний голос. — Ты будешь разбита и уничтожена! Держи себя в руках!» Легко ему говорить такое. Он же не видит этих глаз, этих сдвинутых в легкой мольбе бровей. Не цепляется взглядом за сжатые губы, за упрямый подбородок. Не сходит с ума от этой родинки. — Хотите сказать, что я действую на вас как лекарство? — спросила, даже не сознавая, как низко и бархатно звучит ее голос. Спросила, все еще глядя на крохотную точку под нижней губой. Спросила, а спустя три секунды перевела взгляд, провалившись с ходу в серую тьму. — Сакура… Когда он так произносил ее имя, она терялась. В своих реакциях, ощущениях, ответных желаниях. Она едва сдерживала себя от того, чтобы не прикоснуться к нему. Слишком уж часто обжигалась, доверяясь этим глупым душевным порывам. Пугаясь самой себя. — Хотите, чтобы я поцеловала вас? А потом что? Встанете и уйдете на работу, а я останусь? И мы не будем видеться еще три месяца? — Взять себя в руки оказалось сложнее, чем кажется, когда проигрываешь ситуацию в голове. Взять себя в руки и сказать твердое нет — оказалось невозможно. Сакура цеплялась остатками разума за недавние страдания, за разочарование и боль, но гребанное сердце настойчиво звало за собой. Снова с разбегу на те же грабли. И она явно проигрывала ему. — Неужели я для вас только подопытный кролик? Слезы всегда выбирают самое неподходящее время, чтобы пролиться, предавая и делая уязвимым. Чертовы слезы — кто только их придумал. Стоило им чиркнуть горячим по щекам, как все изменилось. Сакуру накрыло гневом, а профессор… он потянулся к ней быстрым точным движением, обнял и крепко прижал к себе. Заполнил собой. Гладил, не пытаясь остановить рыдания, обволакивал своим теплом и запахом, позволял привыкнуть. И Сакура упала в его нежность, прыгнула с обрыва своих смятенных чувств прямо в бездонный омут его близости. Вымачивала гладкую кожу накопившейся болью, цеплялась за крепкие плечи, чтобы не съежиться от жалости к себе, и горячо шептала прямо в бьющую тугим пульсом венку на шее: « Я не кролик, не нужно так, пожалуйста. Я живой человек. Я не лекарство». Размазанная в сопли, она не сразу поймала момент, когда его губы вдруг оказались на ее губах. Когда они мягко прикоснулись к ней, бормочущей свои детские обиды. Сухие и горячие. Но она очень чутко поймала момент, когда его глаза испуганно застыли в моменте, а рот прекратил всякое движение, схлопываясь до крошечной точки, через которую не то что звук — молекула воздуха не просочилась бы. После чего профессор вскочил без объяснений и убежал. Прекрасный волнующий момент, который на мгновенье подарил Сакуре сладкий восторг и позволил выплеснуть так долго сдерживаемые чувства, был испорчен. Безобразно испорчен убежавшим в одних трусах профессором. «А ты целуешься еще хуже, чем можно представить, раз этот потерявший всякие надежды мужчина убежал в ванную, чтобы помыть после тебя рот. Наверное, с мылом даже» — подло хихикая добивал внутренний голос. Распалял обиду, доводя противную резь в животе до размеров черной дыры, поглощающей на своем пути даже свет. Сакура упала спиной на кровать, раскинула руки и закрыла глаза. Это было уже даже не смешно. Ну что за проклятье — снова? Она успела подумать еще только, что до первого транспорта нужно будет подождать полчаса, как холодные и мокрые губы накрыли ее рот во второй раз. Вместе с запахом мяты.