Brand new champ

просыпаться особенно тяжело: Макса мучает жажда и обезвоживание после заезда и грандиозной попойки, в добавок болит голова, затекли мышцы, что не удивительно — ведь он сегодня спал… стоп, а где он сегодня спал? мужчина приподнялся на локтях и спросонья оглянулся. когда взгляд упал на стеклянную бутылку Сан-Пеллегрино и шипучку (это что-то от интоксикации?) на журнальном столике рядом, сомнений не осталось — он в раю! выпив литр почти залпом, голландец снова откинулся на подушки. он мало помнил из вчерашнего: праздничную вечеринку, клуб, обрывками — дорогу по ночному городу, как (но не про что) говорил с Хэмилтоном… а дальше все, сегодняшнее утро. или уже день? когда вопросов стало больше чем ответов, он сделал волевое усилие достойное пилота гонок высшего класса, — принял сидячее положение и стал осматриваться. было свежо, ненавязчиво пахло парфюмом с аккордами бергамота, тосканской кожи и пачули. приглушенно доносились биты треков. диван, на котором ночевал Макс, стоял в гостиной напротив «живого» камина и большой плазмы. окна были зашторенны, но из дверного проема лился сероватый дневной свет — прекрасно, сегодня пасмурно. все было с иголочки, а значит это точно отельный номер, так идеально не бывает в жилых пространствах. где-то в глубине апартаментов послышался звук открывающейся двери, и рэп заиграл громче. Ферстаппен повернулся и спустя пару секунд увидел пересекающего коридор, темнокожего мужчину с белоснежным полотенцем вокруг бёдер. на спине был вытатуирован крест. — Льюис. мужчина оглянулся. Макс что, сказал это вслух? holy shit, ему точно нельзя пить: не помнит нихрена из вчерашнего, ещё и сегодня себя не контролирует. — о, ты очнулся! morning, spy! — с чего это вдруг spy? — Ферстаппен старался не таращиться на полуголого мужчину перед ним, но темнота комнаты скрывала его лицо, и он все же заскользил взглядом по плечам, мускулам, торсу Хэмилтона — зрелище было возбуждающим. но своя честь и достоинство важнее, поэтому показать даже легкую заинтересованность сопернику голландец не собирался. он усилием воли поднялся, и вышел в коридор, поравнявшись с Льюисом. британец хмыкнул, продолжая смотреть на него, изучая: — вчера ты где-то надрался, проехал пол города пьяный, следя за мной… чтобы что, Макс? — ничего. мне было скучно, — в воздухе витала напряженность между этими двумя. Льюис и Макс, традиционно ограничивались шаблонными официальными фразами при поздравлении или извинении за то, что кто-то кому-то помешал в борьбе за подиум или P1. когда они где-то пересекались в Монако, просто кивали друг другу в знак приветствия. вообще, у Льюиса с большинством пилотов были достаточно тёплые отношения. знаете, их компания в 20 гонщиков напоминала ему класс в boarding school для парней: каждый был со своим характером, взглядами на мир, но их объединял контекст Формулы и устремление к лидерству, признанию, награде, самоутверждению. они вместе гоняли, переживали при инцидентах, тренировались, часто ужинали и ржали над всем подряд. азарт разгонял в них кровь, как масло разгоняло их болиды, чувствительность обострялась, делая из мужчин — натянутые реактивные струны. гонки становились для многих «иглой», с которой было невозможно трудно слезть в обычную рутину жизни. уик-энд за уик-эндом они подсаживались на этот адреналин. молодые новички частенько в это заигрывались, но с возрастом и опытом приходили в себя, если доживали и не ломались ментально под давлением собственных ожиданий. Ферстаппен вырос до топовой команды очень быстро, но раскрыться и расположиться здесь комфортно — ему было трудно. он приносил победы, его принимали в команде, но по всему чувствовалось, что это не все, есть за фасадами что-то большее, что он сдерживает — вероятно именно поэтому так агрессивно меняет траектории, врезается в ограждения, подрезает соперников.

то, что ты скрываешь внутри, всё равно найдёт выход

Льюис читал биографию голландца в одном из интервью, и не был удивлён тем, что соперник отстранялся, гонял нетерпеливо и не шёл в глубину с окружающими. он понимал, почему психологически это происходило, сам Хэмилтон тоже переживал нечто похожее, когда не считал мир вокруг достойным доверия. от того ещё интереснее сейчас было мягкой силой выдерживать на себе прямой, с вызовом, взгляд Макса. он снова скатывался в этот паттерн напускного равнодушия, закрываясь от истинных причин своих поступков. но кем был Льюис, чтобы читать нотации? поэтому он спокойно выдержал пытливый взгляд стоя перед коллегой почти нагим, и развернувшись, продолжил путь в гардеробную. — если не можешь объяснить, то я хочу услышать благодарность, Макс. сегодня ты все ещё проснулся гонщиком, потому что я помог скрыть твоё состояние вчера и не допытываюсь, зачем ты приперся извиняться в стельку пьяным. — благодарю, — скорее выплюнул, чем реально поблагодарил голландец. слова Хэмилтона были чистой правдой, и Макс понимал (хоть и не помнил) какую услугу оказал ему гонщик. но сам факт такого честного, прямого разговора, где все названо своими именами и обличено в реальном свете, поражал его. он чувствовал неисчерпаемую силу и достоинство за словами и поступками британца, и свою слабость в моменте на контрасте. это выбешивало, все что он мог — скалиться и огрызаться, будучи уязвлённым, не в силах признать поражение. Хэмилтон прекрасно распознал язвительность, бросил на него взгляд и покачал головой: — будешь должен, buddy, — сделав акцент на последнем слове. — ключи от машины на столике у выхода, припаркована в сегменте RedBull (даже в отеле они парковались рядом с командой), часть записи с камер, где видно как я тащил тебя пьяного — подчищена, ключей от твоего номера я не нашёл. за ночлег, Алка-Зельтцер и воду с утра — пожалуйста. выход прямо по коридору, захлопни за собой дверь, — Льюис даже не взглянув на голландца зашёл в гардеробную, скинул полотенце с бёдер, и стал выбирать одежду. Макс помялся в коридоре и пошёл к выходу. не так он хотел провести этот разговор.