Brand new champ

они вышли из машины на пустой берег одного из пляжей в Сан-Паулу когда небо с востока едва начинало светлеть. для отдыхающих туристов было слишком рано и вся прибрежная зона, с кое-где валявшимися пустыми бутылками, пластиковыми пакетами, оставшимися после шумных компаний, была в их распоряжении. в центре белел одинокий волейбольный мяч. Льюис подошел к нему, носком подкинул вверх, дважды накинул правой ногой, а третьим ударом отправил точно в Ферстаппена. голландец рефлекторно поймал мяч руками, а затем откинул в сторону, показывая, что он здесь не для дружеского матча. потом прошел мимо него и уселся на песок, прислушавшись к шуму воды. прохлада, источаемая Атлантическим океаном, наслаивалась на влажный туман, что делало воздух тяжелым и неуютным. Ферстаппену было зябко, но это отлично понижало процент промилле в его крови. британец, сев рядом, наконец-то произнес: — просто спрашивай. он дал себе минуту, а потом начал: — что за двигатель был под тобой на треке? — и это твой главный вопрос? — Льюис перевел взгляд на Макса, но тот лишь смотрел вдаль, — можешь считать, что Энди снова что-то «усовершенствовал» в W12, — губы изогнулись в улыбке, продолжая наблюдать за пилотом напротив — в детали я не вдавался, но тесты FIA показали, что все более чем законно. в этом году снижение мощности наших моторов намного превышает средние показатели предыдущих лет. если оставить прежний двигатель, как я смогу обойти тебя в Катаре, Саудовской Аравии и Абу-Даби? голландец никак не отреагировал на его попытку отшутиться: — Торгер снова продолжит свои нелепые попытки оттащить меня подальше со стартовой решетки? — Макс, — Хэмилтон устало выдохнул. его порядком утомлял факт, что парень ходит вокруг да около, так и не осмеливаясь пойти в направлении того, где назревал конфликт. — ты не хуже меня знаешь, кто из наших боссов сейчас кричит громче всех. а насчет решетки — Хорнер забрал мой поул и откатил на двадцатую позицию, не жалуйся на свои пять. и если Ферстаппен рассчитывал, что у них будет очередной формальный разговор, то он однозначно недооценил британца. тот развернулся вполоборота и требовательно посмотрел прямо на него. — so, are we going to talk about the elephant in the room? что не так, Макс? но голландец молчал. — Макс, что случилось? — Хэмилтон очевидно не собирался сдаваться. — мы гоняем, а не играем в песочнице, так что ничего, все в порядке, — соврал он равнодушно. — Макс, — мужчина тронул его за плечо, заставляя повернуться к нему. Ферстаппен просто смотрел ему в глаза. да, они такие же карие, как обычно. нет, он не улыбается, как обычно. когда-то на подиуме он желал поймать этот взгляд, разглядеть за ним что-то, а сейчас он вызвал только раздражение. какая-то нестерпимая злость заставила его вскочить. — ничего не случилось! отъебись уже! — слова вырвались из голландца неожиданно громко. Льюис тоже поднялся на ноги и ошарашил: — don't be so feminine. это самое «по-женски» и вернуло его в реальность. — sorry. настроение ни к черту. в команде теперь напряженно... — но дело не в этом, — закончил он за него. — давай вернемся в машину, у меня вылет через два часа, нужно собраться, — Ферстаппен бросил взгляд на мощные квадратные Таг Хойер на запястье и было развернулся в сторону парковки. — нет. сейчас мы никуда не поедем. ты успокоишься, и мы поговорим. все. раздражение накатило новой волной: — ну блять, оставайся и хоть задубей здесь, а я пошел пешком. — ты никуда не пойдешь. а если попытаешься, то я сломаю тебе ногу. и потом мы поговорим. все. это звучало до такой степени абсурдно, что Макс не удержался от смешка. Льюис улыбнулся в ответ и снова уселся на песок, скрестив ноги по-турецки. Ферстаппен прошелся к кромке воды и обратно, вернувшись на свое место. — Льюис, правда. мне нечего тебе сказать. я не cмогу объяснить из-за чего конкретно психанул. — это не сейчас, не тут началось. я раньше заметил — может, когда ты набухался и поехал извиняться через весь город после гонки... или еще до этого... потому и увез тебя подальше, чтобы ты не смог просто сбежать от ответа, — в его голосе не было особой серьезности, скорее даже проскальзывала легкая улыбка. — а теперь я почти уверен, что дело во мне. — пуп земли? — уточнил голландец. — не для каждого, — Хэмилтон усмехнулся. — но что-то не так. я не хочу тебя оскорбить неверными предположениями, но кто-то из нас должен сформулировать, что происходит. так? так. но Ферстаппен упорно считал, что ему нечего формулировать. — Макс, я считаю тебя своим коллегой, соперником. и точно знаю, что ты считаешь меня своим. пусть мы и мало общались, но некоторые связи устанавливаются быстро и основательно. так? — так. — именно поэтому, просто чтобы не портить всё недопониманием, давай попытаемся разобраться вместе. так? Макс понял, какую стратегию британец выбрал. он будет мягко нащупывать направление его мыслей, пока не доберется до нужной точки. а остальное голландец дорасскажет сам. только Хэмилтон не знает, что точки-то этой нет. иных стратегий Макс придумать не успел, поэтому снова кивнул: — так. но, оказалось, Ферстаппен просчитался во второй раз, и очень серьезно. потому что никакой мягкости в этой стратегии не подразумевалось: — Макс, я нравлюсь тебе? хотел он того, или нет, но крышка его «ящика Пандоры» вероломно и с оглушительным треском только что была напрочь сорвана с петель. ▼▼▼ за эти годы Льюис не мог не заметить высокорослого широкоплечего ебанутого блондина в пелетоне. были периоды в сезонах, когда от него многие шугались — типо «ну его нафиг, пусть едет, он же чокнутый». командам было важно привести болиды к финишу, а ввяжись они в потасовку с Ферстаппеном, всё на что можно было рассчитывать — отбойник и выбывание. его старались обходить аккуратно, в то время как он пер напролом. Хэмилтон сказал бы, стиль Макса — это дух старых гонок, когда потолкаться задницами на трассе было нормой, а не «протест!». складывалось впечатление, отпусти Макса по трассе без правил — он разнесет весь автодром. его бездумная дикость пугала стюардов и FIA, и Кристиану Хорнеру, как руководителю команды, приходилось не раз общаться с ним при закрытых дверях. обобщая, британец делил гонщиков на несколько типов: благоговейно преклоняющие голову перед Формулой 1, с восторгом и трепетом принимающие новость о вступление в ряды топ-двадцати лучших пилотов мира — к таким можно было отнести Шарля Леклера, Алекса Албона, Ландо Норриса; спокойные и непрошибаемые, словно уверенные, что именно для этой двадцатки они и появились на свет (а может и наоборот — команды создавались под них) — к таким Льюис частично относил себя, Фернандо Алонсо, Кими Райкконена, Серхио Переса; а есть Ферстаппен. он действительно был похож на льва. но оказавшегося посреди оживленной автострады — он безумствовал, не понимая что происходит, ушибался сам и калечил других, но со временем вошел в колею, понял правила (не путать с принял) и теперь играл по ним, заполняя бреши неточностей кодекса своими лихими маневрами. несколько сезонов назад они стали оказываться вместе на подиумах, и британец часто ловил на себе заинтересованный взгляд серо-голубых глаз. Льюис не был аккуратистом, особенно за пределами трека, а был одним из самых неоднозначных и обсуждаемых пилотов в серии. тогда Хэмилтон предполагал, что парень взглядом искал у него... поддержки? наставничества? одобряющего дружеского похлопывания по плечу? после подиумов Макс мог пройтись рядом, но так и уйти, не решившись на диалог. а Льюису было просто-напросто не до этого, — чемпион был занят. Макс был младше на двенадцать лет — вроде как непреодолимая социальная пропасть опыта, статуса, ролей. at first, он относился к нему как к гиперактивному ребенку, выпущенному поиграть во взрослые игрушки стоимостью в десятки миллионов. старт за стартом, он краем глаза наблюдал за его формированием и развитием. безбашенный сорванец трансформировался в статного, дерзкого, бескомпромиссного мужчину. с первыми гонками в этом сезоне, граница между ним и этим молодым мужчиной основательно размылась. между ними началось сумасшествие жёсткой борьбы: Сильверстоун, Монца, пенальти, штрафы, едкие обезличенно-формальные комментарии прессе. потом пьяный голландец с сердечными извинениями, сменившимися на фальшивую холодность и избегание. в этот раз Хэмилтон не стал допускать оплошность многолетней давности и внимательно обдумал что он чувствует сам, и что видит в поведении соперника. все стало довольно очевидно, на его взгляд. ▼▼▼ вопрос Хэмилтона застал его врасплох. как обухом по голове, аж в ушах зазвенело. да, лучше бы он ему ногу сломал. — нравишься ли ты мне? — Ферстаппен оглушенно уставился на него, а голос прозвучал словно откуда-то издалека. — как человек ты интересный, необычный, мы неплохо общались раньше... — ты так думаешь или хочешь, чтобы так было? Макс до этого момента не считал себя тем, кто упрощает понимание, чтобы было легче его принять. — нет, я стараюсь понять что ты имеешь в виду... — все так же отрешенно. — ты уже понял. эта симпатия другого рода. та самая, которая граничит с влюбленностью или страстью... — нет! — резко остановил голландец и со всей силы зажал уши руками, чтобы заткнуть этот оглушающий гул. — Макс, — сквозь ладони голос Льюиса все равно было слышно, — я не говорю, что ты гей. или что влюбился в меня. это просто эмоция, которая так тебя пугает, что ты боишься о ней думать. Макс! посмотри на меня. у него ушло минут пять, чтобы оторвать руки от головы и взглянуть на британца. — это, блять, отвратительно, — устало и подавленно ответил он на все вышесказанное. — что именно? я? — нет, — подумав, — да... черт, всё это, — он повел руками в неопределенности, а лицо исказила гримаса боли. — Макс, я понимаю. и готов тебе помочь... только скажи, чего ты хочешь. Ферстаппен был в прострации, как будто он снова испытывал удар с перегрузкой в 51G, и молча в непонимании смотрел в карие глаза напротив. — хочешь, мы никогда больше не будем общаться? или хочешь, чтобы я до тебя дотронулся? — в этом «дотронулся» прозвучало куда больше, чем подбадривающее касание плеча после гонки. и голландца повело сильнее, чем от нескольких бутылок виски. — что за хуйня, Льюис, — чтобы как-то облегчить состояние, он откликнулся спиной на песок, сжал голову руками и неосознанно свернулся в позу эмбриона, — просто, блять, оставь меня в покое, ладно? — как скажешь, — британец поднялся и направился к машине. — поехали в отель.