Одинокий волк

Я проснулся от лёгкого покалывания в правом боку, что-то острое и холодное медленно надавливало на кожу. - Чего разлёгся, приятель?- Грубый но чистый голос с благородной хрипотцой задал вопрос откуда-то сверху.- Ты?- Незнакомец протянул мне бумагу с моим именем в подзаголовке. Бумага гласила: "Список явки для допроса", мое имя стояло первым, вторым был некто Борис Ступинков. - Вставай, поедешь с нами. Если бы не твоя соседка, записали бы тебя в "Без вести пропавших". Двигайся! Что-то острое снова укололо меня, вдалике приглушённо играл лёгкий блюз: "Знакомый мотив", я дернулся и между лопаток, в позвоночник упёрлась винтовка: "Он заметил?!"- я осмотрелся глазами, вокруг меня было трое мужчин: один, тот, что в рубашке с черным галстуком, стоял надо мной, второй был в синем пиджаке в блеклую полоску и сидел за рулём защитного цвета джипа без верха времён годов 1950-х, третий стоял, оперевшись на большой гранитный прямоугольник, поправляя оливковый китель и рассматривал мой плеер:"Вот оно, что!". - Сопротивление бесполезно!- первый обернулся к своим.- Он либо тупой, либо контужен.- Первый с осуждением осмотрел меня. - Тогда сам волочи ублюдка.- Третий мужчина закурил трубку.- Или кончай прям на земле...., она-то болтать лишнего не станет. - Лишние глаза, вас тоже стало быть кончать понадобится!- Он обернулся на меня.- Сдать оружие! Я жалобно заглянул в глаза первого. Глубокий тёмный каштан. - Снимай рево'львер и винтовку. Моргни три раза, если понял. Я моргнул три раза и закрыл глаза. " Если я открою глаза, то получится, что я моргнул четыре раза, он считает количество закрытий век или их открытия, по хорошему, надо считать полные циклы: открыл, закрыл. Нет! Закрыл, открыл. Иначе просто глупо!" - Пойдет.- Он опять обернулся к товарищам.- Есть контакт! Я открыл глаза. Солнце ослепляюще светило на сетчатку, я щюрился, но сел и положил винтовку и револьвер к ногам первого. Первый повернулся ко мне. -О! Ты глянь только! Смышлёный мальчик попался!- Он присел на корточки, но все ещё оставался вдвое выше меня.- Идти тоже вместе будем? Или сам? Я указал двумя пальцами на левую лодыжку. - Да, птичьи кости с потрохами. И ты кстати спал здесь. Я отчаянно ловил его взгляд и наконец поймал. - Ты чего....Нога болит? Я нервно заморгал. - Не дёргайся.- Он схватил меня под подмышки и поволок к транспорту. - Ты что вообще делал во время сражения в поле?... Партизан-одиночка... Меня положили в багажник и машина тронулась. Мы ехали минут сорок, тридцать из которых по ухабистому полю, возможно я даже заработал сотрясение мозга. Когда машина выехала на проселочную дорогу, первый мужчина нарушил десятиминутный мараторий на голос. - Ты чего ни с кем словом не перемолвился?- Он пнул меня в бок.- Ты постарайся разработать язык, а то ведь наши и избить могут. - Не могут, а изобьют. От него блин пахнет предателем.- Рулевой резко крутонул вправо и я ударился о борт багажника.- Да, это тебе не дороги в ОМР, продажная задница. Вывешивал простыни?! "Фиаско, бенито ля комедия, вот в чем дело, как я и опасался, наши победили. И что хуже, сгнить в клетке у своих или у чужих (эти хоть кормят по-человечески)"- я думал бежать, но от трясики разболелась лодыжка. - У вас есть бинт или жгут? Все трое резко обернулись на меня. Они разглядывали меня, как полотно в галлерее, как дикого зверя в зоопарке, но я оказался слишком скучным и первым к делам вернулся рулевой, едва успев обогнуть яму. - Лежать на спине больно?... Ублюдок.- Шепотом добавил рулевой. - У него вроде костяшка там над ступней сломана.- Вступился за меня первый- Которая, такая... -Ло-дыжка.- Сквозь зубы подсказал я. - Умный, да? - Рулевой харкнул за борт и слюна с металлическим звоном разбилась о багажник. -На месте обо всем позаботятся. Пока терпи....и ... Вот. Первый протянул мне пузырек, пахнущий спиртом, я заглянул в его честные глаза и с мыслью : " Вот она схема "добрый и злой полицейский", в действии", выпил его залпом. Склянка выпала из рук. Горло зазудило изнутри и закупорило трахею, глаза залились кровью, меня хватил приступ сухого кашля. -Подавился?- Первый снова обернулся ко мне.- Чёрт! Газуй давай! Мы его теряем!- Кричал он товарищам, а я уже тихо похрипывая и весь красный лежал на спине и созерцал космос.- Эй, товарищ, держись ты, фокусник.- Он стоял на коленях и тряс меня за ворот. - Вишня?- Я закрыл глаза. - Ореховый самогон на яблочном сиропе.Ты подожди, говори со мной.- Он влепил мне подщечину.- Звони, пусть готовят палату.!!!... Дальше я не запомнил слов, но оставался в сознании. По приезде меня вынесли под плечи и поставили капельницу, местный врач с испуганным лицом три раза втыкал в меня иглу и не мог найти нужную вену, люди в разной одежде вносили и выносили коробки, вносили раненых и выносили черные мешки, было подозрительно тихо и пахло землёй. Ко мне спокойно и даже медленно подошёл тот самый "первый", он держал в окровавленных руках свёрток с моими вещами, его грязное и иссадиное лицо изображало глубокий ужас, граничащий с сумасшествием, он молча смотрел на медленно пустеющую капельницу, за его спиной упал снаряд, загорелось полотно палатки, начинали лопаться ампулы с горючим веществом, огонь охватывал всё, в попытках выжить, раненые и изувеченные сбрасывались с коек на ещё холодную влажную землю и ползли на свет, все почему-то молчали, даже яростный огонь. Кажется я оглох. На груди мужчины с бархатным голосом был измазанный брызгами крови бейдж с именем: Александр Семёнович Горовиц. "Еврей что-ли?"- только подумал я, как в правом углу палатки, где хранились медикаменты, взорвалась канистра бензина. Я сел на подпалённой кушетке, свесив ноги вниз и взял у Александра Семёновича свои вещи. В палатку вбежал горящий человек: "Горящий человек...."- подумал я: " Что ему здесь надо? зачем он, с виду не самый безкультурный человек, нарушает спокойствие пожара своими телодвижениями?" - мой товарищ Александр определено ни о чём не думал. Я развернул его за плечи и вывел на улицу, сам я не останавливался. За мной по земле тащились трубки от капельницы, вокруг был дым и пыль, сквозь которые виднелись дульные вспышки и разрывающиеся снаряды, я в одиночку направился в самое пекло, стреляя из револьвера по направлению вражеских вспышек, планомерно уменьшая их количество. Что-то дернуло меня сзади и развернуло на 30 градусов вправо, я обнаружил приклеенные ко мне клейкой лентой игольчатые трубки, торчавшие из моего полуголого тела, я импульсивно вырвал их из плоти, и раны закровоточили. Краем глаза я заметил огонек, но прежде осознания того, что это взрыв, в мой живот влетело что-то гладкое и металлическое, меня отбросило назад на сантиметров сорок и я оказался лежащим в пыли. Глаза слезились от мелкодисперсной грязи, я вертел в руках, по видимому, шлем: " Война изымает у оных и дарует иншим"- воистину пророческие слова, нечто мокрое мешало шлему надеться на мою голову, это была другая голова, голова средних лет усатого улыбающегося блондина: "Старый хозяин ... видимо нынче люди сильно привязываются к вещам.... этот бытовой фетишизм рушит традиционные устои заповедной жизни, с такими нравами через двадцать лет мы превратимся в лихорадочно-маниакальных мусорщиков, но он счастлив умереть за чужие идеалы"- мысли не были окрашены ни страхом ни игривой шутливостью ни нравоучительным сожалением, я будто был пустой всеобъемлющей тучей безсвязной но фатальной рациональности. Я расстегнул ремни каски, выбросил скалющююся голову, всунул свою безмятежную, и затянул ремешки. Барабан револьвера ожидаемо опустел, мои руки уже вызволили затвор винтовки, а глаза искали вспышки: "Я- совершенный механизм", патроны будто сами вылетали из дула, разносили в клочья и ошмётки руки, головы и сердца солдат: "Я- совершенный элемент толпы"- я не чувствовал сожаления и жалости ни к врагу ни к союзникам, мне было наплевать на их жизни и чувства, животное, зверское начало верховенствовало. Иссущающая шажда крови, я почуял зловонный аромат сочащейся из ран жизни и был в опьянении, жизнь стала моим противником, моей целью , моя ревность вырвалась за рубежи бытового, я чувствовал себя единоличным жизневладельцем, я один достоин жить, пить её нектар и созерцать изгибы, когда закончатся противники в окопах, я направлю свою ревность на союзников. Дикий инстинкт подавил рассудок, всё, что отличало меня от волка- мое тело, речь и мой неистовый садизм, хотя волки куда как человечнее, да и я был мрачен и молчалив. Патроны кончились, под ногами лежали солдаты: "Эти ребята своё оттрубили"- я присел на корточки около одного из тел и достал из его кобуры наградной пистолет. -Там.- Я устремил взгляд ввысь.- Тебе он не к чему. Глаза офицера были открыты и обращены в мою сторону, они словно живые всматривались в мои глаза и что-то говорили. Я поднялся с колен и взвел затвор наградного пистолета, влажные глаза офицера опять были на одной линии с моими, на его страдальческом лице проступали слезы. Солнечный луч пробился сквозь дым и пронзил голову офицера ровно в месте прострела, ровно в центре его широкого морщинистого лба, изображающего мудрость, как последняя мысль, идея, рвение этого по видимому широких взглядов человека, слезы стекали по рябым щекам и педали на землю, смешиваясь с кровавой лужецой. Тогда, в последние мгновения жизни, он осознал одну вещь. Нет, не то, что война противоестественна и бессмысленна, это он знал, но его осенило понимание своей роли в войне, роли своего молчаливого несогласия, а иначе, своего покорения, он только начал мечтать о мире, в котором люди не боятся говорить и протестовать, где он бы осмелился остаться дома, выжить, где он мог бы сказать нет войне, сказать нет тысячам смертей и наставить на пути праведные сотни колеблющихся, чью судьбы в его настоящем уже решили. И в момент триумфа мысли и воли, когда он осмелился подняться и говорить, его сразил продукт привычного мира, где озлобленные своей пассивностью люди делают услугу штабу и вымещают злобу на указанном противнике. Я был продуктом этого мира, я мародёрствовал, срывал с трупов винтовки и гранаты, бросал их в окопы и неглядя выстреливал обоймы в пыльные облака. Я почувствовал першение в горле, глаза залились кровью, и лицо стало тянуть к земле: "Жизнь покидает мое тело"- я захрипел и слышал хрип, я услышал вопли и стоны умирающих, крики несчастных, бьющихся в болевых конвульсиях их мольбы о быстрой смерти. В небе ветали пепел и пыль, сквозь которые пробивались будто бы жёсткие и осязаемые лучи света, невообразимо чистое виднелось голубое небо:" Пробилось"- над моими лицом пронесся ботинок неизвестного солдата, я оглянулся, вокруг меня валялись тела и груды гильз, я посмотрел на свои руки: "Что это? Не могли эти руки сделать этого!". Изображение в глазах потеряло четкость,точка фокуса ушла в бесконечность, я потерял низ, остался только верх, руки онемели. Сознание покинуло тело, устремившись в новые системы отсчёта. Очень скоро мое тело, тело с мёртвым лицом и живым сердцем, схватили под руки. Ноги волочились по грязи, баламутя воду в лужах, ладони бились о траву, потом о ветки, потом о ботинки: " Меня приняли за мертвого...а если я и впрямь мертв... Если нет, лучше убить... Довольно поганить мир.