Обычай чужого берега

      Он просыпается от фантомного удушья, хватая ртом прохладный воздух. Во сне чьи-то нежные руки сдавливали его горло, а он за белой пеленой не видел, кто был тем когда-то, несомненно, родным человеком, но кого он сам предал. Сколько таких было. Комнату едва освещает лунный свет, заглядывающий сквозь щели прикрытых на ночь окон, но белая пелена перед глазами всё ещё здесь. Он смаргивает и понимает, что это всего лишь слёзы.       Некоторое время Вэй Усянь бездумно таращится в тёмный деревянный свод потолка, позволяя пульсу вернуться в норму, а потом поворачивает голову к спокойно спящему в подобающей позе на спине Лань Ванцзи. Повезло, не разбудил.       Просыпаться среди ночи от кошмара для Вэй Усяня давно не новость. Не сказать, что это происходит на еженощной основе, но и не так редко, как хотелось бы. Иногда он вырывается с криком, с боем, и тогда родные руки крепко прижимают его к груди и мерный стук сердца, а иногда и едва слышный напев их мелодии, успокаивает тело и дух, позволяя снова погрузиться в дрёму без снов и тревог. В другие же времена он не издаёт ни звука – распахивает в ночь глаза и смотрит, не имея сил снова попытаться уснуть. Изучает обстановку вокруг, даже если это хорошо знакомое цзинши, снова и снова разглядывает до малейшей чёрточки лицо любимого или закрывает глаза и слушает его мерное дыхание, приводя своё к тому же ритму, – бывает, что это срабатывает.       Сегодня очень хочется смотреть.       Вэй Усянь знает, что пристально вглядываться нельзя: его чуткий супруг обязательно проснётся и снова будет беспокоиться о пустяках. Но как отвести взгляд? Ханьгуан-цзюнь – для всего мира это просто титул, далёкий образ, имя, но для Вэй Усяня он и есть – свет. Его путеводная звезда, кровь в венах, само дыхание...       Что бы он делал, если б рядом не было этого прекрасного человека? Если бы никогда так и не понял самого себя, своих чувств? Если бы, переродившись, он оказался в этом мире совершенно один? Наверное, это было бы похоже на скитания неприкаянного призрака, стенающего по ночам от неизбывной тоски. В стране воцарившегося мира, не желая больше никому причинять боль, не имея ни одной родной души под этим пронзительно чистым голубым небом… Скорее всего он бы шёл, куда глаза глядят, и выискивал самых опасных тварей этого мира – не очень разделяя, хочет он очистить мир от зла или от себя как вариант. В конце концов он этим злом и является – как минимум являлся, – кто бы его ни подставил, как бы его ни мучила совесть и боль в самой сути души, что не излечить травами и духовной энергией.       Вэй Усянь не удерживается: протягивает руку и едва-едва касается шёлка волос, не решаясь тронуть белоснежный бархат кожи, иначе точно разбудит.       «Ты то, что делает мою жизнь хоть чего-то стоящей», – думает Вэй Усянь, а из сердца потихоньку исчезают ледяные иглы страха, истаивая от нежности и любви. Самый праведный и прекрасный человек этого мира подарил себя воплощению безумия и хаоса. Вэй Усянь действительно не знает, чем заслужил такую милость Небес, но ни за что не откажется от слишком щедрого подарка.       «У каждого в этом мире должен быть хоть кто-то родной, – думает он, снова вспоминая давний разговор с заклинателем Цзинь. – Если нечего защищать, зачем вообще жить?»       Невольно всплывает и обрывок того чувства, что терзало его незадолго до смерти. Острое ощущение потери, бесцельности, когда сквозь пальцы утекало всё, к чему он прикасался, что так отчаянно желал сохранить и сберечь, а оно обращалось пылью, тленом и эхом проклятий...       – Вэй Ин?       Тёмный заклинатель вздрагивает, поспешно смаргивая вновь набежавшую на него пелену, и немного растерянно смотрит в прекрасные медовые глаза, кажущиеся тёмным янтарём в полумраке комнаты.       – П-прости, я разбудил тебя? – он старается улыбнуться, поспешно делая вид, что только проснулся и совсем не пялится стеклянным взглядом на своего любимого мужа уже... Сколько?       – Пять утра.       Вместо того чтобы встать, Лань Ванцзи поворачивается на бок, устраиваясь лицом к супругу, подкладывает одну руку под голову, а вторую протягивает к щеке Вэй Усяня, кончиками пальцев стирая предательскую влагу.       – Снова?       – Угу, – со вздохом признаёт тот, прикрывая глаза. – Не совсем. Страшно не было. Просто... Грустно.       Они лежат так ещё немного, впитывая атмосферу особенного спокойствия и на самом деле не желая её нарушать. Рассвет ещё не коснулся земли, и Гусу погружён в кристальную тишину, которая, впрочем, очень скоро сменится деловитой суетой адептов, скрипами, шелестом, тихим говором...       – Пора вставать? – спрашивает Вэй Усянь шёпотом. С одной стороны ему немного хочется спать, но обычно после таких пробуждений сон выходит мутным и парадоксально утомляющим, поэтому он предпочитает урвать пару часов дрёмы в послеобеденное время.       – Мгм, – подтверждает Лань Ванцзи, но не спешит с осуществлением этого действия. Вместо того он придвигается ближе, одновременно с тем притягивая к себе Вэй Усяня, утыкается носом в его пахнущую лавандой и геранью макушку и мягко гладит по спине сквозь тонкую нижнюю рубашку.       Вэй Усянь без малейшего промедления льнёт к супругу, вцепляясь зажатой меж их телами рукой в нижние одежды и наводя беспорядок, а лбом утыкаясь чуть левее шрама от тавра, глубже вдыхает запах кожи, несущий в себе спокойствие и уверенность в том, что сон останется во сне. Другой рукой он обнимает мужчину за талию, тихонько поглаживая сквозь ткань. В этих жестах нет никакого намёка или пошлости: только стремление успокоить друг друга, почувствовать тепло и саму жизнь, увериться, что всё действительно хорошо.       – ...самое страшное после таких... снов – это первые несколько мгновений, пока осознаёшь, где находишься, - шепчет едва слышно Вэй Усянь, зажмуриваясь и глубоко выдыхая. – Страшно, что это не снилось, а лишь реальность на какое-то время подёрнулась пеленой. Что в настоящем я снова окажусь в Фумо на Луаньцзане или на дне какой-нибудь расселины среди... – он прерывается, опомнившись. – И ужасней всего не смерть и вот это всё, а отсутствие «нас». Несбывшееся «мы», порождённое агонией. Лань Чжань, обними меня покрепче, пожалуйста...       И Лань Ванцзи обнимает, ощущая родное тепло, гулкий стук сердца. Он тоже видит похожие сны, может лишь чуточку реже. Он тоже знает это чувство, этот страх эфемерности счастья, что всё же случилось с ними. И тем ценнее пробуждение. Тем важнее быть рядом. Смотреть в глаза. Касаться кончиками пальцев. Вдыхать аромат. Пробовать на вкус.       Любить.       В комнату медленно втекает рассвет.