Как выйти замуж за своего босса

Эта встреча не шла у из головы ни вечером, ни на следующий день. Теперь Кэр была совершенно не уверена, что поступила правильно. Может, ей вообще не стоило самой разговаривать с Хейли? И не так уж и важно, что она явилась в офис специально, чтобы встретиться с боондинкой. Мало ли чего она там хотела! Наверное, следовало просто сказать: «Извините, не мое дело. Вот вернется Клаус, с ним и обсуждайте». Но ведь это было бы неправдой… Ведь все, что касается Ника, теперь и дело Кэролайн тоже. Или нет?.. Ответить на вопрос у неё никак не получалось. Девушка прокручивала их с Хейли разговор снова и снова. В голове уже было тесно от всех «А если бы я сказала вот так…», «Или вот так…», «А может, не стоило?..» «А может…» Никлаус позвонил дважды, но Кэрри так ничего ему и не рассказала. Наверное, о подобных вещах вообще не следует говорить по телефону. Вот вернется, тогда и обсудят. Главное, чтоб Хейли не позвонила ему первой. А то, может, пока Кэр молчит и с улыбкой отвечает, что все у нее хорошо и все путем, она уже доложила о их встрече, перевернув все с ног на голову и представив все в каком-то совершенно ужасном свете! В общем, все очень сложно… Из-за раздумий и метаний Кэрри была настолько невнимательна, что вместо того, чтобы отправить поздравление с юбилеем одному из поставщиков, разослала его по всей клиентской базе. То-то они обрадовались, наверное. Особенно те, кому до юбилея как до Африки. Поздравила, называется, всех оптом. Как раз об этом Кэролайн и рассказала Нику. Он ни капли не рассердился, только рассмеялся: — Дорогая, я и без того уже подыскиваю человека на твое место. Тебе вовсе ни к чему устраивать диверсии. Форбс в очередной раз пришла к единственно возможному выводу: ее босс — лучше всех. И даже когда он перестанет быть ее боссом, он все равно будет лучше всех. Эта мысль как-то сразу ее успокоила, и девушка легко поверила в то, что все у нас будет хорошо. Рабочий день подошел к концу, блондинка выключила компьютер, полила камелии и уже собиралась выходить, когда дверь открылась. На пороге стоял он, босс собственной персоной. Немного уставший с дороги, но бодрый и явно в хорошем настроении. — Ой, — тихонько пискнула кэр, не в силах поверить своим глазам. — Ты же говорил, что только через три дня… Он широко улыбнулся: — Справился в рекордно короткие сроки, решил, что сбор чемодана — это серьезное мероприятие и не следует откладывать его на последний момент. Кэр рассмеялась, с разбегу радостно повисла у него на шее и смачно поцеловала во вкусно пахнущую щеку. Потом еще и еще… Какая замечательная щека! Лучшая щека в мире! Как же Кэролайн нравится ее целовать… И губы тоже нравится. Особенно когда он вот так целует, по-мужски жадно, грешно, бесстыдно… Поцелуй-искушение, поцелуй-совращение, поцелуй-провокация в чистом виде. Вкус его губ, запах кожи и парфюма, жар его тела, от которого мутится в голове… Он давно отпустил девушку на пол и, не переставая целовать, куда-то подталкивал. И Кэр покорно двигалась под его натиском. Горячие руки беспрепятственно бродили по ее телу, гладили спину, сжимали ягодицы, жадно ласкали грудь. И от их хозяйских прикосновений по коже проскакивали искры, сладко вспыхивали и гасли, будоража и сводя с ума, заставляя тихонько постанывать от острого, почти нестерпимого удовольствия. Внутри разгорался знакомый пожар, и мысль отдаться ему прямо сейчас, здесь, в приемной, уже не казалась невозможной… Раздался скрежет, что-то отъехало. Похоже, они снесли кресло, на котором сидела Хейли. Хейли? Черт, что-то Кэр должна была про нее рассказать. А, неважно, потом, все потом… Мысли плавились и растекались, и кости плавились, и все тело словно превращалось в желе… Он подхватил девушку под ягодицы, усадил на стол и вторгся между раздвинутых ног, задирая юбку. — Я ужасно соскучился, — хрипло шепнул он на ухо. — Я тоже соскучилась… — выдохнула блонди, совершенно опьянев от его рук и губ, от того, что он с ней творил. В бедро что-то впилось, похожее на карандаш, остатки здравого смысла встрепенулись, вяло проскользили по краю сознания. — Мы не можем… — выговорила Кэр, с трудом соображая, что, собственно, хочу сказать. — Можем! — сказал он, медленно проводя горячими ладонями по моим ногам от щиколоток до тонкой полоски трусиков. И мир перевернулся, окунув в жаркое марево… Через некоторое время Кэрри бегала по приемной и приводила в порядок расхристанную одежду, не зная, куда девать глаза. — Ужас, какой ужас, прямо на работе! — причитала она. Щеки горели, хоть прикуривай. — Посреди бела дня, в приемной… О господи-боже… — Моя секретарша — бесстыдница! — поддакивал Клаус, привалившись к краю стола и сложив на груди руки. Опрятный и полностью одетый. — Соблазнила бедного босса прямо на своем столе. Какой разврат! Я ее уволю! — Это ты во всем виноват! — Девушка остановилась и сердито уставилась в синие глаза, в которых не было ни капли раскаяния, только веселье. — А если б кто-нибудь зашел? Ой, мамочки! Она снова забегала кругами, представляя себе картинки одна страшнее другой. — Я запер дверь, — беззаботно отозвался босс и ласково добавил: — Кэр-стесняшка… Мог бы и раньше сказать! Она с облегчением выдохнула и наконец подошла к зеркалу. Оттуда смотрело встрепанное существо с пьяными глазами и предательским румянцем во всю щеку, которое просто просилось под холодный душ. И как такое людям показывать? Так. Волосы расчесать, глаза опустить, а румянец… Ну, может, мне просто жарко. — Ну что, домой? — предложил Ник, и Форбс тут же согласилась. Все, что могли, они тут уже натворили. Продолжить, пожалуй, лучше дома… В лифте ехала целая толпа народу, хотя рабочий день уже давно закончился. Трудовым рвением их всех накрыло, что ли? Блондинка упорно смотрела в пол, так что окружающим была видна лишь ее макушка, а по ней не определить, чем ее хозяйка только что занималась. Майклсон держал ее за руку, а та не возражала. Все равно в толчее никому не видно. Да и вообще она, считай, здесь уже не работает. А так, жениху помогает. Это ее приободрило, и, когда они вышли из лифта, Кэр и не подумала расцепить руки. Идти, уцепившись за большую ладонь, ей ужасно нравилось. Было уютно и надежно, словно она теперь под защитой кого-то сильного и ничто в этом безумном мире ей не грозит. Герои спустились по ступенькам и уже собирались свернуть к парковке. — Это еще что, — пробормотал вдруг босс. Кэрри даже понять ничего не успела, как Ник резким рывком дернул ее за руку, сделал шаг вперед, толкнув ее к себе за спину. Дальше все было как в замедленной съемке, словно каждое мгновение бесконечно растянулось. Девушка помнит, как изумленно уставилась в его спину, не понимая, что на него нашло и почему он толкается, а в следующее мгновение услышала громкий хлопок. И увидела, как Клаус стал неуклюже заваливаться назад. Машинально выставила вперед руки, но, разумеется, не смогла удержать. Они так и рухнули на асфальт вместе. Ударенный локоть прострелило болью, упавший на неё Клаус показался странно тяжелым. Его голова неподвижно лежала у нее на груди. — Что случилось? — начала спрашивать Кэр, приподнимаясь на локтях. Но не договорила, растерянно наблюдая, как по белоснежной рубашке Никлауса расползается ярко-красное пятно. Это что, кровь? Откуда… Между тем вокруг стали собираться люди, до ее слуха донеслось: «Стреляли…», «Убили…» И вот тогда-то она все поняла. Обхватила Ника обеими руками. И закричала истошно, срывая голос. Все дальнейшее было как в тумане: вой сирен полицейской машины и скорой помощи, какие-то люди, спешащие к ним. Усатый дядька что-то говорил, пытаясь разжать ее руки, рядом второй совал какую-то гадость в нос. Носилки. Для Никлаус. Для ее Клауса. Он на носилках, бледный, как та рубашка, на которой расплывалось багровое пятно. В губах ни кровинки. Спасите его, пожалуйста, спасите… Кэр не сможет без него, просто не выживет. Усатый отпихивает, нельзя, мол. Нет! Кэролайн с ним, она его не оставит, только не сейчас. Руки липкие от крови, с локтя течет. Усатый увидел: «Вы ранены?» ~Да-да, я ранена. Господи, лишь бы в машину пустили. Сзади обрывки фраз, опросы свидетелей. «Вышел оттуда», «выстрелил», «убежал»… Полицейский что-то спрашивал у Кэр, она вырывалась. Потом, все потом. Какая, к черту, разница, кто стрелял. Главное, чтоб Ник выжил, и нет сейчас ничего важнее. Усатый говорил полицейскому: она ранена, потом допросите. Да-да, потом. Наконец Кэр внутри, дверца захлопнулась, взвыла сирена, поехали. Дикая скорость, машину бросает из стороны в сторону, медики что-то делают с Ником, пикают приборы. Кэрри замерла в углу, боясь шевелиться. — Можем не довезти… Нет! Довезите, пожалуйста, довезите… Больница, бегом за каталкой. Скорее, миленькие, скорее. Полупрозрачная дверь захлопнулась, разрубив нас на части. И нет теперь нас. Есть он — там, за дверью, под слепящим светом, между жизнью и смертью — и Кэр — в коридоре, сжалась в скулящий комок. Как, как такое могло случиться? В это невозможно было поверить. Ведь только что в офисе… «Я соскучился», и гладкая щека под губами, и кольцо сильных теплых рук. И синие-синие глаза, полные смеха: «Моя секретарша — бесстыдница, я ее уволю!» И ее ладонь в его руке… А теперь Кэр тут, а он там. И ничего нельзя сделать, ни-чего. Господи, нет ничего страшнее бессилия и невозможности помочь… И Кэр не знала, что будет дальше, и, кажется, никто не знал. Она спрашивала у врачей, хватая их за рукава белых халатов, но они отводили глаза и говорили: — Пока ничего нельзя сказать, мы делаем все, что можем… Секунды сливались в минуты, минуты в часы, долгие часы ожидания в больнице. Чудовищная неизвестность и одиночество. Страх и отчаяние — такие сильные, что невозможно даже заплакать, невозможно поверить и представить себе, что все это происходит с ней, с ним, с ними. И мысли, рвущие душу, бесконечные, безжалостные… Стреляли… Это было чем-то нереальным, киношным, такого просто не бывает в обычной жизни обычных людей. Нет, Кэр, конечно, видела в сводках новостей сообщения о выстрелах, но оно было какое-то далекое, чужое. И не могло коснуться ее или близких. И все-таки коснулось… Мужчины, которого она любит. Которого не может просто взять и потерять. Потому что нельзя оторвать полсердца и остаться в живых. Она не знает, сколько прошло времени. Здесь оно текло как-то иначе — вопреки физическим законам. Знает только, что на улице давно стемнело, и больничный коридор стал совсем пустынным. Немолодой врач вышел из-за полупрозрачной двери, почему-то вытер рукавом лоб. Кэр вглядывалась в его лицо с надеждой и ужасом, пытаясь прочитать там ответ. И не могла. Подскочила с кушетки и сделала несколько шагов ему навстречу, а потом остановилась, неожиданно поняв, что больше всего на свете сейчас боюсь именно его ответа. — Что с ним? — прошептала девушка помертвевшими губами. — Вы кем ему приходитесь? — устало спросил врач. В глазах потемнело, и нечем стало дышать. Обычно такое спрашивают, когда новости плохие. — Я его невеста, — едва слышно выдавила ты. Внутри — словно туго натянутая струна, готовая лопнуть со звоном и в ошметки разнести ее жизнь… — Ранение тяжелое, — сказал врач, — все, что можно, мы уже сделали, дальше все зависит от него. Будем надеяться, что выкарабкается. Кэролайн наконец-то заплакала. Потому что поняла: он жив. Дышит. И надежда все-таки есть. — А можно мне к нему? — спросила она. Врач посмотрел на нее и сказал со вздохом: — Вообще-то нельзя. Вам здесь находиться-то нельзя в такое время… Но вы же все равно не уйдете? — Не уйду, — помотала головой. Ей нужно было самой его увидеть. Самой услышать его дыхание. Самой коснуться руки и почувствовать тепло кожи. Чтобы поверить: он действительно жив. Врач сделал знак медсестре: — Лена, отведи девушку, пожалуйста. Вторая «А», реанимация. — Потом покосился на кровавые засохшие следы на ее одежде и добавил: — Только дай ей халат. И недолго там. * * * Кэр сидела на корточках у кровати, гладила сильную мужскую кисть с широким запястьем и плакала. Потому что кисть была бледная, неподвижная. И сам Клаус, забинтованный, опутанный проводами и трубочками капельниц, тоже был бледный и неподвижный. Под глазами залегли синие тени, в губах ни кровинки, в нос вставлена трубка. Даже волосы потускнели и бессильно разметались по подушке. От щемящей нежности и какой-то дурной жалости заходилось сердце. Только теперь до нее окончательно дошло то, что сказал доктор. «Теперь все зависит от него, будем надеяться, что выкарабкается». На мгновение стало страшно, как никогда: а ведь может и не выкарабкаться… Кэрри целовала тыльную сторону его ладони, капая на нее слезами, и тихонько шептала: «Только живи, пожалуйста… Я люблю тебя… Ты только живи». И от всей души надеялась, что он ее слышит.