Ultraviolence

Дом встретил её тишиной и запахом дешёвого табака, въевшегося в шторы и стены. Лиззи зажгла одну лампу — мягкий, жёлтый свет будто подчеркнул пустоту комнаты.

Она всё ещё ощущала на коже прикосновения Дерека, его тепло. На шее сверкало ожерелье, как будто сияние чужого мира. Она подошла к зеркалу.

— Даже в объятиях спасения… — прошептала она, — я ищу свои цепи.

В отражении смотрела на неё женщина, которую она почти не знала: с яркими глазами, блеском бриллиантов на ключицах и тенью в уголках губ. Она сняла ожерелье медленно, будто боялась, что оно крикнет от боли, и положила в ящик комода.

В груди было странное чувство: Дерек дал ей всё — внимание, роскошь, обещания. Но всё это казалось вырезанным из пластика, ненастоящим. Её тянуло туда, где боль и огонь, туда, где Джим.

Она боялась признаться себе: без неё Джим мог погибнуть. Он не знал другой любви. Он возвращался к ней снова и снова — и каждый раз ломал её, но именно в этом было что-то, что держало её живой.

В коридоре скрипнула дверь. Сердце Лиззи подпрыгнуло. Она мгновенно затушила сигарету, спрятала коробочку с ожерельем глубже в ящик.

— Джим?.. — её голос дрогнул.

Дверь хлопнула — резко, почти угрожающе. Лиззи вздрогнула.

Он вошёл, пошатываясь, с пустыми глазами, в которых застыло стекло. Лицо осунувшееся, но всё ещё красивое в своей грубой жестокости. Он молчал.

Снял куртку, бросил на стул. Достал сигарету, закурил.

Дым пошёл в потолок, не спеша, словно время само замерло.

— Где ты был? — её голос дрожал, но в нём сквозила злость. — Джим, ты пропал на неделю! Я сходила с ума! Ты вообще понимаешь, что со мной происходит?

Он молчал. Только затянулся и выдохнул ей почти в лицо.

В глазах — пустота.

— Скажи хоть слово, чёрт возьми! — она ударила ладонью по столу. — Где ты был?

Он усмехнулся уголком губ, не глядя на неё.

— Кто я для тебя, Джим? — она почти сорвалась на крик. — Кто?!

Он молчал. Пепел с сигареты упал на пол, он даже не заметил.

Сел на диван, развалился.

— Ты играешь со мной? — её голос дрожал. — Ты уходишь, исчезаешь, а потом возвращаешься, будто ничего не случилось. Я… — голос сорвался, в глазах заблестели слёзы.

Он поднял глаза на неё — усталые, холодные, такие, от которых по спине побежали мурашки.

— Тогда зачем ты всё ещё здесь? — тихо произнёс он, обжигая её взглядом.

Слёзы хлынули сильнее. Она опустилась на колени перед ним, схватив его за руки, и почти выкрикнула:

— Зачем ты меня держишь?! Для чего возвращаешься, Джим?! Если я для тебя никто — зачем? Скажи!

Её руки дрожали, он смотрел на неё сверху вниз, молчаливо, с той странной смесью злости и боли, которую она ненавидела и жаждала одновременно.

В комнате стало душно. Сигаретный дым резал горло, а тишина между ними звенела, как лезвие.

Он долго смотрел на неё молча, словно решал, стоит ли вообще открывать рот. Затянулся сигаретой в последний раз, затушил её в пепельнице с таким нажимом, будто хотел раздавить саму мысль о словах.

— Ты правда думаешь, что я держу тебя? — его голос был хриплым, но твёрдым, почти презрительным. — Нет, Лиззи. Это ты держишься за меня.

Она замерла, словно ударенная.

— Ты не можешь без меня. Ты сама выбираешь ждать, сама ползёшь, сама рыдаешь. Я ухожу — ты сходишь с ума, я возвращаюсь — и ты всё равно открываешь дверь. Разве не так?

— Нет… — прошептала она, но голос дрогнул.

— Так, — отрезал он. Подошёл ближе, взял её лицо в руку, грубо, заставляя смотреть в глаза. — Ты сама кормишь эту боль. Ты сама её ищешь. И не лги себе — тебе это нравится.

Слёзы катились по щекам, но она не отводила взгляда. Его слова вонзались, как ножи, но в них была своя правда, и именно эта правда ломала её.

— Зачем тогда ты возвращаешься?! — выкрикнула она, оттолкнув его руку. — Если я тебе не нужна, если я только балласт, зачем?!

Он усмехнулся, бросая окурок на пол и раздавливая его ботинком.

— Потому что ты моя. Всегда была. И будешь.

В его голосе не было нежности — только собственничество, жёсткость, как будто это было законом, а не выбором.

Он снова усмехнулся, выпуская струю дыма прямо ей в лицо.

— Всё, Лиззи. Ты поймала меня за руку? Думаешь, нашла правду? Нет. Это ты — слабость.

— Я слабость? — закричала она. — А ты что тогда? Ты без меня — ничто, Джим! Слабак! Ты думаешь, хоть одна женщина будет терпеть это? Твои исчезновения, твой запах дерьмового виски ? Нет! Все уйдут, а я одна остаюсь!

Он дернулся, шагнул к ней, сжал её запястье так, что она вскрикнула.

— Замолчи.

— Не замолчу! — вырвалась она, ладонью ударив его в грудь. — Ты знаешь, что я права. Ты погибнешь без меня. Передоз! Тебя найдут на полу, с иглой, с белым носом, мёртвого. И некому будет даже закрыть тебе глаза.

Его взгляд потемнел, жилы на шее вздулись. Он резко толкнул её к стене, так что зеркало зазвенело.

— Заткнись, — прорычал он, но в голосе уже не было уверенности — только отчаянная злость.

Она, всхлипывая, смотрела прямо в его глаза, не отводя взгляда, будто бросала вызов:

— Да, Джим. Ты сильный только рядом со мной. Без меня ты — трус, слабак, пустое место. Я — твоя последняя реальность.

Он сжал кулаки, ударил по стене рядом с её лицом, оставив трещину в штукатурке. Лиззи вздрогнула, но не отвела глаз.

— Чёртова ведьма, — прошипел он, хватая её за подбородок. — Ты разрушаешь меня.

— А ты разрушаешь меня, — выкрикнула она, ударив его в плечо. — Но я всё равно здесь!

Мгновение и их крики перемешались с грубым поцелуем, жадным, почти болезненным. Он тянул её к себе, как к наркотикам, без которых уже не мог. Она царапала его, кусала, била, и в этом было столько же ненависти, сколько и безумной любви.

Её дыхание сбивалось, волосы прилипали к влажным щекам. Джим прижимал её к стене так, будто хотел сломать — или слиться с ней в одно тело. Его пальцы больно врезались в кожу, оставляя красные следы.

— Скажи ещё раз, — прорычал он, вдавливаясь в её губы. — Что я без тебя ничто.

— Ты слабак без меня, — прошептала она, кусая его губу до крови. — Слабак, Джим. И ты знаешь это.

Его глаза сверкнули бешенством. Он резко схватил её за бёдра, поднял, так что она обхватила его ногами. Их поцелуи были не про нежность — про ярость, собственничество, про то, что каждый пытался доказать своё право на власть.

Она билась в его руках, царапала плечи, но чем больше сопротивлялась, тем сильнее он жадно втягивал её к себе. Их тела сталкивались грубо, больно, но именно в этом было то электричество, которое сводило обоих с ума.

— Ты думаешь, можешь уйти? — шепнул он в её ухо, тяжело дыша. — Никто не полюбит тебя так. Никто не будет терпеть тебя, Лиззи. Ты моя.

— Нет… — выдохнула она, вцепившись ногтями в его спину. — Это я терплю тебя. Я — твой спасательный круг. Без меня ты утонешь, и ты это знаешь.

Он зарычал, уткнувшись лицом в её шею, оставляя синяки от поцелуев. Лиззи запрокинула голову, её крик был смесью боли и наслаждения. Слёзы продолжали течь, но она не останавливалась — в каждом движении чувствовалась ненависть, которая, словно яд, становилась ещё более сладкой.

Джим рухнул на кровать рядом, притянул её к себе так резко, что дыхание перехватило. Лиззи сопротивлялась, отталкивала, но тут же снова тянулась — будто их тела были магнитами, обречёнными сталкиваться.

Их поцелуи были яростными, прерывистыми, с привкусом крови и слёз. Его руки скользили по её телу грубо, нетерпеливо, оставляя синяки. Она отвечала тем же — ногтями рвала его кожу, кусала, шептала в бешенстве:

— Ты умрёшь без меня, Джим. Ты никому не нужен… кроме меня.

— Чёртова правда, — выдохнул он, задыхаясь, впиваясь в её шею. — Но и ты без меня не сможешь.

Слова срывались, превращаясь в стоны, в крики, в рыдания. Они словно дрались и любили одновременно, срываясь на грани безумия. Каждый толчок, каждое движение было вызовом: кто сильнее, кто выдержит больше боли, кто нужнее друг другу.

Часы текли незаметно. Вино из бокалов пролилось на простыни, сигареты догорели в пепельнице, а они всё продолжали своё разрушительное слияние, пока тела не начали дрожать от усталости.

Под утро комната пахла дымом, потом и чем-то металлическим, будто воздух сам пропитался их криками. Простыни были смяты, как поле боя после шторма. Джим лежал на спине, раскинув руки, с открытым ртом и пустыми глазами — словно его душа снова ушла туда, где её уже никто не найдёт.

Лиззи сидела на краю кровати, закутавшись в простыню, глядя в зеркало напротив. Её отражение пугало её: растрёпанные волосы, синяки на шее, красные глаза. Она тронула пальцами следы на коже и тихо усмехнулась сквозь слёзы:

— Красиво, Лиззи. Ты выглядишь так, будто тебя разорвали на части.

В этот момент телефон на тумбочке завибрировал. Экран осветил комнату.

Её сердце дрогнуло. В памяти вспыхнули его глаза, его дорогие апартаменты, вкус вина и вишнёвого дыма. Его руки, осторожные и жадные одновременно. Его слова: «Позволь мне беречь тебя».

Она резко смахнула слёзы, взяла телефон в руки. Джим, казалось, спал, но она знала — он слышит даже во сне. Слышит её дыхание, её мысли.

Экран мигал, пальцы дрожали, и сердце металось, как птица в клетке.

Лиззи сжала телефон в руках, дрожа, и нажала «принять».

— Лиззи… — его голос прозвучал мягко, но в нём слышалась тревога. — Доброе утро! Ты в порядке? Ты дома?

Она сделала глубокий вдох, стараясь скрыть дрожь:

— Доброе утро… Да, всё в порядке, — она улыбнулась сквозь остатки слёз и усталости.

— Я думал пригласить тебя сегодня вечером на кинофестиваль. Там будут продюсеры, люди, которые могут услышать твою музыку. И… — его голос стал чуть глубже, едва слышно — я бы хотел провести с тобой вечер.

Лиззи села на край кровати, прижала телефон к уху и тихо вздохнула:

— Это звучит… удивительно. Я… я бы хотела.

— Прекрасно, — сказал он с улыбкой, которую она почти могла услышать. — Я забронировал для нас столик. Всё будет идеально. И… — он сделал паузу, будто боялся нарушить границу, — мне важно быть рядом с тобой.

Лиззи почувствовала, как сердце забилось быстрее. Его слова были тихими, но наполненными заботой и восхищением. Она хотела сказать что-то ответное, но голос дрожал, и только выдох прошёл сквозь зубы.

— спасибо. Это значит… многое.

— Лиззи… — он замялся, потом тихо добавил: — Ты сияешь. И я хочу, чтобы весь мир это увидел.

Она улыбнулась, сжимая телефон, пока Джим спал ю, его дыхание было ровным и спокойным, но для Лиззи это казалось почти нереальным спокойствием.

Через несколько минут он шевельнулся, открыл глаза и сразу уловил её напряжение.

— Кто это был? — спросил он, голос низкий, опасный.

Лиззи резко села прямо, держа телефон в руке:

— Прослушивание, Джим… — сказала она спокойно, чуть улыбаясь. — Меня пригласили на прослушивание для лейбла.

Он прищурился, его взгляд стал подозрительным, но слова её сработали. Он откинулся назад, закурил, молча наблюдая.

Значит, сегодня вечером тебя не будет? — спросил Джим, не поднимая глаз от пустой бутылки на столе. Его голос был тихий, но острый, как лезвие.

С улыбкой, лёгкой, но дерзкой, она ответила:

— Меня пригласили на прослушивание, Джим. Это очень важная возможность для меня. Ты знаешь, я не могу это упустить.

Он медленно поднял глаза, в них играла смесь подозрения и опасности.

— Прослушивание? — сказал он медленно, словно пробовал вкус слова.

— А кто пригласил?

Лиззи ощущала, как его взгляд прожигает её насквозь. Она наклонилась ближе, голос стал мягче, почти шёпотом:

— Просто продюсеры… ничего личного, Джим. Просто работа.

Он вздохнул, но пальцы на сигарете слегка дрогнули. Тишина висела в воздухе, и она чувствовала, что каждый звук её сердца слышен ему.

— Знаешь… — тихо сказал он, — иногда мне кажется, что ты держишь всё в тайне. И я не знаю, чего ждать.

Лиззи глубоко вдохнула, прижимая телефон к груди. Она знала: он мог разрушить всё, если почувствует слишком много.

— Ты прав… — сказала она с мягкой улыбкой, — иногда я боюсь тебе всё сказать. Но ты же сильный, Джим. Ты справишься без меня несколько часов.

Он усмехнулся, но это было скорее ухмылкой хищника, чем улыбкой.

— Посмотрим, — пробормотал он и снова откинулся на кресло, закуривая. — Только помни… я знаю, где ты, Лиззи.

Её сердце пропустило удар. Но внутри неё засияло странное чувство власти: она могла манипулировать его ревностью, держать его на грани, и в то же время сама оставалась живой, свободной… хоть ненадолго.

Она тихо вздохнула, положила трубку на стол и посмотрела на Джима, который молчал, но теперь её страх смешивался с возбуждением: он был опасен, но она всё ещё любила его безумно.