Драбблосборник. Галлавич

      Микки ведёт машину, вцепившись в руль до белых костяшек, и никак не может прогнать из головы образ Йена. Он не бросил в сторону Галлагера ни единого взгляда через зеркало заднего вида, и чем дальше отъезжает от Штатов, тем больше об этом жалеет. Может быть, он разглядел бы что-то. Он всегда разбирался в Галлагере лучше, чем тот сам справлялся с этим. Даже лучше, чем в себе. Впрочем, зачем разбираться в себе, если тут и так всё очевидно: однажды он решил отпиздить Йена Галлагера за то, что тот отшил Мэнди, а сейчас не хочет представлять себе своё завтра. Пустое. Он сбежал из тюрьмы, и в этом, безусловно, есть смысл.       Он один в Мексике, и в этом смысла никакого нет.       Его раздирают противоречия. С одной стороны, он невероятно злится на Галлагера за то, что он сначала надежду подарил, а потом отобрал, растоптал и выкинул. Опять, и это злит ещё сильнее, как и собственная доверчивость.       С другой стороны, ему больно настолько, что кажется, будто внутри ебучая мясорубка; даже дышать страшно.       Микки устаёт вести машину часа через четыре. Мог бы и дольше, но столько потрясений, он выжат как лимон. Поэтому он паркуется у ближайшего же мотеля, оплачивает ночёвку, покупает на стойке же чипсы и пиво и уходит в комнату. И только заперев дверь, роняет взгляд на своё отражение: он до сих пор в платье и парике, а мужик и слова не сказал. Хотя когда это хозяева мотелей придирались к постояльцам.       Микки стягивает с головы парик, через голову снимает платье и устало валится на кровать. От постельного белья пахнет, как ни странно, порошком, но само одеяло, видимо, помнит ещё старину Франклина: оно комковатое, да и запах затхлости порошок не перебивает.       Сука, он, кажется, целую жизнь прожил за последние сутки. И жизнь эта – дерьмо.       Он никак не может перестать думать о том, как бы всё было, если бы Галлагер не зассал, если бы уехал с ним. Наверное, они не остановились бы в этом мотеле, а доехали дальше, заселились бы куда-то ближе к рассвету и... Микки почему-то подумал про сон, но знает ведь наверняка: Галлагеру плевать на усталость, её бы сдуло как ветром, едва они оказались наедине в комнате с кроватью. Эта мысль внезапно ошпаривает настолько сильной болью, что Микки зажимает зубами угол подушки и орёт. Орёт, воет, мычит – ему настолько плевать, слышно ли что-то за дверью и как это выглядит со стороны, что он не затыкается целую вечность. И только выорав из себя всё, выдохшись, он поворачивается на спину. Смотрит на тусклую жёлтую лампу и прижимает ладони к глазам. Их печёт, будто он смотрел на сварку последние несколько часов.       Не было никакой сварки.       И Галлагера – не было.       Проще думать так, лишь бы не вспоминать о том, как его предал первый человек, которого он полюбил.       Так – проще.