Алый закат

Облака сгущаются, чтобы дать новый залп ливня. Проявившуюся с утра яркую радугу размыли наступающие грозовые тучи. Воздух был свеж, словно предвещал о новом потоке осадков. Новый день встретил Роменского болью. Болело все тело, чувствовавшее, будто по нему проехался многотонный поезд. Болели запястья. Шатен медленно оторвал корпус от кровати и ощупал больной, еле двигавшейся, рукой ноющее запястье. Пульс скакал вовсю. Желудок пустовал уже несколько недель, совершенно отвыкнув от нормального рациона. Давид травил свой организм кофе, чаем, энергетиками, различными препаратами - лишь бы меньше спать, меньше чувствовать и меньше вспоминать. Едва он притрагивался хоть к какой-то еде - организм отвергал все. А нескончаемые боли после еды приводили к тому, что Роменский еле доползал до туалета и собственноручно вызывал рвоту. Но его это мало беспокоило. Постоянные непрекращающиеся боли мучили как во сне, так и наяву. Граница между кошмарами и реальностью практически исчезла. С последнего выхода Давида в сеть прошло достаточно времени. Его последний ролик был выложен несколько месяцев назад. А время, которое, он думал, тратил на восстановление себя, оказалось потраченным впустую. Горячие поцелуи холодными воспоминаниями проявляются на губах, шее, руках... Как же хочется ощутить это вновь... Роменский отмахнул эти дурманящие мысли. Он хотел начать новую жизнь - жизнь, где не будет воспоминаний о прошедшей болезненной любви, которую Давид сам до сих пор питал своими мечтами, кошмарами, надеждами и воспоминаниями. С тусклой верой шатен включил компьютер, запуская ютуб, дискорд и вк одновременно. Что хотелось бы видеть ему? Он не знал точно, так ожидания весьма размыты. Тысячи отписок, много уведомлений. Содержание сильно разнится - от обвинений в нетрадиционной ориентации и предательстве Берга вплоть до поздравлений о недружеских отношениях с Никитой. Не в силах вспоминать про него, он пролистывал шипперские послания, едва замечая их. Но комментарии. Гневные комментарии, как приличной давности, так и новые, преследовали везде. Несмотря на поддерживающие и успокаивающие сообщения лучших близких друзей, которые хоть как-то согревали измученную разбитую душу Давида, было больно. Неимоверно больно. Он знал, что не должен слушать каждого встречного, но то, с чем столкнулся он... Он не мог справиться. Он знал, что он взрослый независимый человек и несмотря на неудачу, должен жить дальше. Но многочисленные потери изломали его, насквозь вымывая собой все хорошие чувства. Ему нужна была помощь - физическая ли, психологическая, от близких, от друзей - он не понимал. - Я слаб, я слаб, я слаб... - вторил его рассудок, и Роменский понимал, что это так. Начинались размытые галлюцинации. В глазах стало двоиться. Боль, словно чувство агонии, раздирало тело. Дыхание стало частым, поверхностным. Грудь сдавило невидимой тяжестью. Стало трудно дышать. Узкие зрачки бегали бешеным взглядом по комнате. В ушах был слышен стук крови. Момент - Давида отпустило. Он не понимал, что это было и временами пробиралось в его организм. Мысли летели в херобринскую пропасть. Ему начинало казаться, словно в темном углу комнаты сидит кто-то. Некто, со сверкающими глазами и смотрящий прямо в душу давида. Словно сейчас пройдет пара мгновений - и пара щупалец и сгнивших конечностей выберутся из его кошмаров и застанут в реальности. Будто сейчас он закроет глаза и, открыв их, окажется в ужасных гнилых подвалах, окажется погребенным глубоко под землей. Будет еще раз предан и убит Никитой. Он считал себя отвергнутым всеми. Но отвергнутым по праву. Он думал, что покойные родители не примут его, когда он встретится с ними. Он словно видел их духов, которые ненавидят его пуще своей собственной смерти. А ведь Давид ни на секунду не переставал винить себя в их смерти. Самое страшное, что уже случилось с ним – предательство Никиты. Рассудок мутнился, и Давид невольно выстраивал себе картину в голове. Он уже не видел плюсов, не понимал, что друг может так же, как и он сломаться, что может переживать такие же плохие времена, что может устать сдерживать плохие эмоции в себе, не мог осознать этого. Морально истощенный, он не мог понять и принять чувств - ни своих, ни чьих либо еще. Он закрылся в себе и нехотя выстроил стену недоверия, переросшую в постоянную паранойю. Движения стали малочисленными, вялыми, немощными. Из-за сильнейшего недостатка еды и передозировки всем, чем только можно было представить, становилось хуже во много раз, но Роменский не мог этого понять, либо просто не хотел. Было плохо и больно настолько, что дело дошло до прочих веществ. Передозировки снотворного уже не оказывали такого сильного воздействия. Заглушить ломающие тебя изнутри чувства уже было непросто обычным лезвием. Смысл жизни потерялся. Не было ни единой вещи или души, ради которой стоило бы жить. Не за что было зацепиться, чтобы продолжить своё ничтожное существование, думал Давид. Он слишком устал от всего, не в силах победить ни себя, ни свои ужасные симптомы. Не будь его мифоискательского принца на мифоискательском коне, всё закончилось бы намного раньше. А где он теперь, и кем ему приходится? Сможет ли ему помочь?