Мосты

Телевизор показывает серый шум, но ты не щёлкаешь пультом в поиске альтернативы. Происходящее на экране очень подходит к тому, что творится у тебя внутри. Липкая, коварная сеть, в которой ты запутался по самое не хочу. В том то и дело, что хочешь. Просто боишься себе признаться. Шура, мы все тяжело больны… Тушишь сигарету в переполненной пепельнице и невольно обжигаешь окурком палец. Боль немного помогает прийти в себя и осознать реальность вокруг. Ты лежишь даже не на диване, а под ним, уперевшись болящей спиной в твёрдую обивку. Вокруг груды фантиков и упаковок, несколько недопитых бутылок, скомканная одежда. Ты не помнишь, когда в последний раз доводил себя до подобного состояния. Наверное, в Австралии, когда приходилось работать по двенадцать часов в сутки и жить на шестьдесят долларов в неделю. Когда рядом не стало Лёвы. Лёва, Лёва, Лёва. Все твои мысли неизменно возвращаются к источнику желания избавиться от них раз и навсегда. Нахуя ты сделал это со мной, пидорас? Кто из нас больший пидорас, если я сейчас превращаюсь в мусор? Ты не знаешь, как заставить себя встать и улыбаться, жить как прежде. Потому что нет больше никакого прежде. Есть прекрасное «до» и нихуянеясное «после», а ты застрял между ними и понятия не имеешь, как выпутываться из этого дерьма. Вы ни разу не говорили после того поцелуя вслепую, вы практически больше не виделись. Вернувшись домой, вы засели в своих квартирах и отключили телефоны, надеясь забыть всё, как идиотский сон. У тебя не получается, у него тоже. Ты это знаешь наверняка. У тебя редкостный талант херить всё, к чему ты прикасаешься, Лёва. Ты вообще редкостный. Раздавшийся звонок не даёт тебе продолжить тупиковую мысль. Трёшь глаза, заставляя их сфокусироваться на плывущей вокруг комнате. Потом поднимаешься на ноги и, качаясь, идёшь открывать. Ты не знаешь, кого хочешь увидеть за дверью. Или делаешь вид, что не знаешь. Но Оля избавляет твоё подсознание от таких мук. — Мог бы сказать, что вернулся. — Могла бы позвонить, что придёшь. — Я звонила, — спокойно замечает она и протягивает тебе увесистую сумку-переноску. — Ты вне зоны доступа уже несколько дней. Сюкси скучала. Пока она вешает своё пальто, ты расстёгиваешь молнию и заглядываешь внутрь. Твоя кошка выглядит гораздо лучше, чем ты, но по сравнению с тобой сейчас даже грязный танк выглядит великолепно. Ёбаный Израиль с его ёбаными танками. — Привет, милая, — говоришь ты, выпуская недовольную кошку на пол. — Я тоже соскучился. Оля подготовлено вздыхает. Просьба забирать питомца к себе и поливать домашние растения на время твоих бесконечных отъездов — разумная плата за просьбу остаться друзьями. Просьба старая, как и дружба, и вас обоих это давно устраивает. Она всегда привносила в твою буддийскую жизнь щепотку остроты, и тебя это забавляло. Теперь же всё наоборот. — Довёл тебя? — меланхолично говорит Оля, разглядывая располагающую к себе обстановку зала. Ей даже не нужно уточнять, кто. Она хорошо тебя знает. До такой ручки тебя мог довести только один человек. Ты молча киваешь, боясь лишний раз открыть рот. Боишься, что не сможешь себя остановить. — Шурик, вы же взрослые мужики… Поговорить пробовали? От проблем нельзя бегать, их нужно решать. — Это не так просто. — У тебя по-другому и не бывает, — чуть грустно улыбается она. Ты обнаруживаешь себя в одиночестве пялющимся в непонятную точку, когда Сюкси заходит в комнату и ласково трётся о твои ноги. Сейчас даже эта крохотная привязанность кажется тебе жестом вселенской заботы. Ты вдруг делаешь глубокий вдох и словно всплываешь из вакуума, в который тебя так упорно засасывало. — Нахуй, — шепчешь сам себе, сжимая и разжимая дрожащие пальцы. — Яйца в кулак и пошёл. Хватит с тебя. В тот же день ты выносишь из квартиры мешка два мусора из старой одежды, завалявшегося хлама, жестяных банок и потрепанных фотографий. И, завязав волосы в высокий хвост, впервые за долгое время идёшь на пробежку по пёстрому осеннему парку.

***

Среди ночи тебя будит стук в дверь. В пустой и неподвижной квартире он кажется невыносимо громким и жестоко бьет по ушам. Матеря очередного мудака, вздумавшего ломиться к тебе в дом с предложениями о пылесосах и свидетелях Иеговы, ты идёшь в коридор и хватаешь из угла бейсбольную биту. Ты в жизни никого не бил, ограничиваясь силой слов и ауры, но сейчас она требует крови. Рывком распахиваешь дверь и молча смотришь на Лёву, вздрогнувшего от таких телодвижений. У него ужасный вид, с куртки и ботинок течёт дождевая вода, лицо бледное и осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. А ещё у него искусаны губы. — Я знал, что ты меня ненавидишь, — с нервным смешком выдаёт Лёва, — но чтобы так? — Придурок, — просто говоришь ты, не опуская биты. — Я знаю, — соглашается он. — Можно войти? — Зачем ты пришёл? Лёва обхватывает себя руками за плечи и смотрит на тебя с обидой и недоумением. — Мне холодно. — Котельная парой зданий дальше, спокойной ночи. Ты собираешься было захлопнуть дверь, как он останавливает её носом ботинка и распахивает обратно. От такой наглости ты разом закипаешь, что ведет к неизбежному взрыву. — Ты не охуел? — твой поставленный ледяной тон звучит отменно. Лёва дёргается, как от пощёчины. Шумно втягивает ртом воздух. А затем разворачивается и быстрым шагом идёт обратно к лифту. Шаги звучат болезненно и глушат опешившего тебя. А чего ты хотел? Блять. Не смей. Бросив биту на пол, как есть, в плавках и босиком, ты выскальзываешь в стылый подъезд и подбегаешь к нему, хватая за плечи. Он реагирует мгновенно, изворачивается и одним быстрым выпадом заламывает тебе руку за спину. Всё ещё практикует свои армейские штучки, чтобы при удобном случае разбить челюсть лучшему другу. Или кем мы теперь друг другу приходимся? Ты сжимаешь зубы, пытаясь не взвыть, но перекосившееся лицо выдаёт тебя с потрохами. Лёвин взгляд проясняется, и он почти испуганно отпускает тебя, отступая на пару шагов назад. Ты меня боишься или себя? — Пойдём, — переведя дыхание, говоришь ему ты. И, больше не оборачиваясь, возвращаешься в квартиру. Ты чуть не пинками загоняешь промокшего идиота в горячую ванную. Помявшись, всё же протягиваешь ему в приоткрытую дверь пушистое полотенце и первые попавшиеся шмотки на смену. Пока он шумит феном, (который как всегда ненарочно спалит), ставишь чайник, засыпаешь заварку, нарезаешь бутерброды с белым хлебом, сливочным маслом и сёмгой. Ничего другого у тебя в доме всё равно нет. Но когда он садится напротив и принимается жадно жевать, не поднимая взгляда от тарелки, тебе кажется, что этого вполне достаточно. Ты проваливаешься в спокойный сон, слушая, как он ворочается на диване, пытаясь согнать оттуда кошку.