Мосты

Зима подступает как обычно незаметно, рассыпавшись по улицам белым слоем первого снега и подморозив недавние лужи в стёкла. В утреннем воздухе уже чувствуются грядущие холода, и невольно вспоминается предпраздничное детство, где всё было простым и понятным. Первый снег — здорово. Первая любовь — великолепно. И, конечно же, навсегда. Ты усмехаешься в стаканчик с ягодным чаем и поудобнее перехватываешь свежий журнал. Ты не поклонник жёлтой прессы, кишащей нелицеприятными подробностями личной жизни очередной затёртой звезды, но музыкальными изданиями интересуешься из тонкостей профессии и ради банального любопытства. Пёстрая фотография на главном развороте привлекает твоё внимание, и ты вчитываешься в крупный заголовок:

«НАШ РОК-Н-РОЛЛ ИЛИ ПОДЕЛИЛИ НА ТРОИХ. ЛЁВА БИ-2 ВЫБИРАЕТ, С КАКИМ САШЕЙ ЕМУ ОСТАТЬСЯ».

Чувствуешь, как горячий чай встаёт поперёк горла и обжигает язык. На фотографии донельзя счастливый Васильев обнимает Лёву за талию, пока ты безучастно наблюдаешь за этим с заднего плана. Твоим лицом можно было бы затмить всех страдальцев со средневековых гравюр — столько в случайном выражении зависти и обиды. Умом ты понимаешь, что снимок задумывался таким неспроста и был подготовлен специально для компрометирующей статьи. Но гадкий осадок, осевший в груди, больше не даёт тебе дышать свободно и наслаждаться солнечным утром у любимой кофейни. И всё из-за того, что ты пидорас, Лёва. И даже без шила в заднице.

***

— Шурик, давай сходим куда-нибудь вечером? — Куда? — на автомате отвечаешь ты, пока руки заняты привычным делом. Ты подкручиваешь колки на любимом Гибсоне, с ходу попадая в нужное звучание. Лёва слегка мнётся от твоего показного безразличия. — В кино? Или в ресторан. — Я занят, — врёшь ты. — Чем? — понимает он. — Кошку выгуливаю. Лёва на твоё ехидство реагирует странно, нервно подергивает уголком губ и опускает голову. — А на меня у тебя времени нет? На тебя… времени… блять, как пидорас последний. Или как баба. Они тоже мозг трахают. И вваливаются к тебе домой в три ночи после прогулок под дождём. Ты вздыхаешь и откладываешь гитару, глядя прямо на Лёву. — Чего ты хочешь? — Нам надо поговорить, — твёрдо произносит Лёва и решается посмотреть тебе в глаза. У него жёсткий и требовательный взгляд, значит, готовился. Ты прекрасно знаешь, как трудно выдерживать в упор твой собственный, но у него получается. Ну и педики же вы. — Поехали в бар, — говоришь уже чуть мягче и ловишь от него облегченную улыбку. — Заедь за мной в восемь. — В девять. Чтобы ты успел прихорошиться. Ты посылаешь его широкую спину, когда он разворачивается и гордо шествует к выходу из студии.

***

Ваш любимый бар — это тихое и маленькое местечко с круглой стойкой на десяток стульев и атмосферой настоящего Нью-Йоркского подполья. Здесь есть раритетный проигрыватель и коллекция пластинок на всю стену, всегда накурено и уютно тепло. Сегодня у тебя чистый виски и сырная тарелка. Лёва сидит рядом, цедя свой джин и вслушиваясь в шум дождя за окнами. — Зачем ты это сделал? — первым нарушаешь молчание ты после большого глотка. Удиви меня. Мне же в жизни ощущений не хватает. Лёва поднимает на тебя глаза, и ты замечаешь, что они воспалённые. То ли опять от недосыпа, то ли от того, что он опять не просыхает. Словно пытается выяснить, чем себя можно добить быстрее. — Сделал что? — хмыкает он. — Я не сделал ничего, что для тебя в новинку. Ты знаешь, что он прав. И в Австралии, и в России тебе случалось спать с девочками, которые раньше были мальчиками, и наоборот. Иногда ты заставал Лёву за таким же занятием. Пару раз вы с ним сосались по пьяни на очередной вечеринке Сплина или Агаты. Ёбаный провокатор. — Ты знаешь, о чём я, — принимаешься неуютно ёрзать на жёстком стуле. Хочется спрыгнуть и свалить в закат, не помахав даже ручкой на прощание. Или просто сломать себе шею. Голова перестанет болеть. Лёва тебя слышит и всё отчётливо понимает. Но от этого совсем не легче. — Шурик, если тебе было неприятно, то почему ты тогда не-… — Просто ответь мне, — обрываешь его ты, — блять, зачем? Он долго молчит, а затем разом выдавливает: — Потому что я люблю тебя. И, кажется, давно. Блять, нет. Так не бывает. Только не с тобой. Ты сжимаешь в пальцах стакан, надеясь раскрошить его в пыль. Не помогает. Сейчас ты проснёшься в своей Мельбурнской квартирке и вспомнишь, что он так и не прилетел. Он навсегда остался голосом в телефонной трубке. Ты больше не услышишь его имени. Ты уедешь в Гамбург и будешь играть готику, как и мечтал. Вдох через силу, ещё один. Ничего не происходит. Ты мотаешь головой, встаёшь и заворачиваешься в свою замшевшую, тонкую не по сезону куртку. В голове отвратительно шумит, и трудно дышать тесными лёгкими.  — Шурик? — просит он. Но ты разворачиваешься и идёшь к двери, оставляя его с неоплаченным счётом и отсутствием ответов. Никто не предупредил тебя, что иногда понимать может быть гораздо труднее, чем принимать. Ты так не можешь. Не справляешься. Шаги отдаются в пустоте оглушающе громко.

***

Новый год вы едете встречать на дачу к Мише Козыреву, которого по праву зовёте своим другом. Он отвечает тем же, но когда думает, что вы не видите, смотрит на вас долгим и внимательным взглядом. Похоже, видит всё насквозь. Вы привезли ему коллекцию винила, импортный коньяк и кашемировый свитер, чтобы в следующем году был подобрее. В двухэтажном деревянном доме не протолкнуться из-за навалившихся гостей. Кинозвёзды, режиссеры, журналисты, любовницы и любовники — даже Миша вряд ли знает всех в лицо. Но это не мешает ему нырять в толпе, дружелюбно скалиться и незаметно подливать шампанского. Интересно, как у него это получается? Ты стоишь на улице, завороженно глазея на звёзды. Здесь так тихо, что слышно, как шуршит снежинками ветер. Белое одеяло укрыло китайскую беседку, яблони и баню. Время почти полночь, в доме уже зажгли ёлку, съели половину стола и приготовили подарки, но тебе в момент всеобщего единения хочется побыть одному. Слишком много в голове мыслей, слишком мало тех, с кем можно ими поделиться. Ты до сих пор не знаешь, что с вами происходит. Вы улыбаетесь, крадёте друг у друга сигареты и перчатки, Лёва подвозит тебя в студию и до дома, а ты покупаешь ему кофе и настраиваешь его гитару, когда он не в настроении. Вы больше не прячетесь друг от друга по разным углам. Ты стал выглядеть гораздо лучше — отрастил волосы, обновил гардероб, привёл в порядок коллекцию пластинок и режим дня. А ещё ты понятия не имеешь, кто вы теперь друг для друга. Каждое прикосновение и случайный взгляд расцениваются, как жест чего-то большего. Ты делаешь вид, что не замечаешь, каким взглядом на тебя смотрит Лёва, а потом ловишь себя на ответном. Когда это началось? В Минске, в Иерусалиме, в Мельбурне? Это имеет значение? Это правильно — хотеть не любить его? Ты ворошишь кончиком ботинка свежий снег, рисуя непонятные ломаные линии. Неприятен ли он тебе? Нет. Хочешь ли ты это продолжать? Нет. Ты хочешь знать, чем всё закончится. Сзади по снегу хрустят осторожные шаги. Ты оборачиваешься на звук и встречаешься с неожиданно тёплой Лёвиной улыбкой. Он смотрит на тебя спокойно и ясно, и чего-то молча ждёт. Опустив глаза, замечаешь у него два бокала шампанского. — Я подумал, грустно встречать в одиночестве, — говорит он, протягивая один тебе. — К тому же, в такую замечательную ночь. Сегодня тепло, но звёздно, а над лесом вдали видна огромная молочная луна. Ты бы пошутил про сопливую романтику, но это было в прошлой жизни. Теперь ты не знаешь, как отреагирует Лёва, и каково тебе самому будет после очередной язвительности. Вы словно ходите по канату над пропастью, один неверный шаг — и вы полетите в пресловутую бездну. Как хорошо мне жилось до тебя, Лёва. Как пиздецки сложно с тобой. — Ты же не любишь Новый год, — тихо замечаешь ты, выдыхая в воздух облачко пара. — Ты объедаешься конфетами, а потом у тебя болят зубы. — Зато не прошусь к селёдке под шубу, как ты. Добавить нечего, и вы смеётесь. Так просто и беспечно, словно между вами ничего и не было. Тебе приснился странный сон, но ты открыл глаза, и жизнь по-прежнему прекрасна. — От смеха губы в трещинах, — произносит вдруг Лёва задумчиво. — У тебя другая женщина. — Что это? Точнее, что ты хочешь этим мне сказать? — Новая песня. Ты только что помог мне придумать строчку. Вы снова молчите, думая каждый о своём. Ты пытаешься понять, что и где ты сделал не так, раз из всех невезучих мужиков мира он выбрал тебя. Но думаешь только о том, как хорошо ему в новом итальянском пальто, и как красиво лежит снег на его отросших кудрях. Неудивительно, что ты тот самый мужик, Шура. Только перьев и блёсток не хватает для полноты образа. — Шурик, я хотел сказать… — Не надо, — просишь ты. — Нет, надо. Я хочу разобраться в нас. В нас, Лёва? И как давно ты об этом думаешь? Ты потакаешь этим мыслям или гонишь подальше? Почему я и почему ты? Ты неопределённо пожимаешь плечами и смотришь на него в упор. — Я твой друг, Лёвчик. — Я знаю. И я всё ещё тебя люблю. Последние слова тонут в нарастающем шуме. В доме начинают громко отсчитывать бой курантов, звенят стеклом и вопят от радости. Он поднимает свой бокал и улыбается краешками губ: — С Новым годом, Шурик. — С Новым счастьем, Лёв. Шампанское танцует на языке и колет нёбо. Ты вдруг понимаешь, что тебе хорошо. В холодном воздухе легко дышать и смотреть в звёздную высоту, пока весь мир занят собой. Мягкое прикосновение вырывает тебя из неги. Молча смотришь на Лёвину руку, которая берёт твою ладонь, ваши пальцы медленно переплетаются. Ты не знаешь, зачем позволяешь ему делать это. Зачем он снова пытается вам что-то доказать. Это не сон, — понимаешь почти обреченно. Ты всё ещё падаешь. Он осторожно обнимает тебя за талию и притягивает к себе, не обращая внимания на то, что ты упираешься ему руками в грудь. Ты поднимаешь на него глаза и сглатываешь сухость в горле. — Отпусти меня. — Зачем? — просто спрашивает он с вкрадчивой улыбкой. Блять. Ты не просто педик, Лёва. Ты самый настоящий пидорас. Но ему плевать, потому что он склоняется к твоему лицу и прижимается к щеке тёплыми губами. Замираешь, оглушённый стуком крови в пустой голове. Машинально кладёшь руки ему на плечи, не решаясь повернуться. Его губы отстраняются и снова мягко приникают к коже, растрёпанные волосы щекочут шею. Ты и представить не мог, что он умеет так… чутко, так ласково, что хочется потеряться в нём, забыть самого себя, просто тлеть. Его дыхание греет щёку, и это так глупо, глупо, хорошо… Что ты со мной делаешь? На крыльце дома хлопает дверь, выпуская в снег уже подвыпившую компанию гостей. Между вами слишком тесно, чтобы отпрянуть назад.