Мосты

В парке Горького по выходным играет музыка, уже зацвели вишни, а на улице можно гулять без куртки. Стоит тихий и знойный вечер, потому что солнце палит нещадно. Ты бы предпочёл остаться в тени на лавочке, но Лёва требует кукурузы, и тебе со вздохами приходится тащиться вслед за ним по песчаным дорожкам. — Может, лучше по пиву? — с надеждой просишь ты, увидев круглое парковое кафе с зонтиками. — Шур, ну какое пиво натощак? — А по ночам тебе принципы не мешают, — язвишь ты, вспоминая недавние события. Пару недель назад он ввалился к тебе в номер, совершенно пьяный и изрядно потрёпанный. На нём болтался чужой шарф, а ещё пахло бензином. На все вопросы Лёва хихикал и пытался разграбить твой мини-бар. Тебе оставалось надеяться, что никто не пострадал, пока он добирался сюда. С того случая в парке он целовал тебя дважды. Один раз в гримёрке после концерта, где он на адреналине прижал тебя к стеночке и не дал даже пискнуть. Второй полностью ему противоположный, когда вы долго пережидали затяжной дождь в студии. Наступила ночь, а вы сидели в тишине и смотрели в окно, за которым блестели в фонарях бегущие капли. Лёва предложил тебя подвезти, ты согласился. Ты запомнил ту долгую и изнурительную дорогу по ливню и пробкам, во время которой вы слушали The Beatles. Возле твоего дома он сказал, не поворачиваясь: — Я хочу тебя поцеловать. Ты дважды отвечал ему. Ты всё ещё не знаешь, зачем он это делает. Когда ты снова попытался спросить у него, он посмотрел на тебя так, что спрашивать больше не хочется. Но ты знаешь без всяких ответов, как это приятно. — Шур, кукуруза! — восклицает наяву Лёва, и ты моргаешь, возвращаясь в мир. Ты покупаешь ему и себе стаканчики с ароматной солёной кукурузой, и вы принимаетесь грызть её наперегонки, шагая вдоль набережной. На реке свежий ветер и дышится легче. Солнце золотит воду и купола церквей вдалеке, в пыли возятся дети и воробьи, на скамейках развалились компании с магнитолами. Возле Крымского моста вы останавливаетесь и присаживаетесь на каменный парапет. — Я выиграл. Ты долго смотришь на Лёву, пытаясь понять, не скрыт ли за обычной шпилькой второй смысл. Твоя жизнь им уже переполнилась, и тебе нестерпимо хочется от него отдохнуть. Это проигрыш. — Как всегда, — негромко отвечаешь ты. Лёва относит стаканчики к урне, а потом вы закуриваете, разглядывая толстых белых чаек, дерущихся за хлеб. Тебе вспоминается лёгкое беззаботное детство в деревне, где ты гонял кур, купался нагишом и сбегал по ночам в поле, чтобы таращиться в звёздное небо. А потом случился Ронд, и я встретил тебя. Или ты меня. И какая теперь разница? — Когда ты всё понял? — Что я люблю тебя? — Нет, это не любовь, — спокойно отвечаешь ты, вторя старому кумиру. — Ты что, пытаешься разубедить меня? — Зачем мне? Ты и без меня всё испортишь, Лёв. Последняя затяжка, и ты выбрасываешь окурок прямо в реку, наблюдая, как вода лениво глотает дымную точку. Ты чувствуешь себя так же: ты тонешь, погружаясь всё глубже и не пытаясь всплыть на поверхность. Лёва тянет тебя за собой на дно сизифовым камнем. — Почему ты так говоришь? — спрашивает Лёва слабым голосом и пытается поймать твой взгляд. Если я посмотрю тебе в глаза, я не смогу ответить то, что должен. Нужно закончить эту игру, пока не стало слишком поздно. Ради нас обоих. Ты качаешь головой и, больше не оборачиваясь, медленно отправляешься в обратный путь. Солнце светит тебе в спину, бросая впереди длинную ломаную тень. — Шура, стой, — неуверенно требует Лёва. — Остановись, я сказал! Он обгоняет тебя и загораживает собой дорогу. Дежавю. И что дальше? Нам уже не двадцать, и мы даже не в Австралии, вокруг люди, взгляды. Что ты сделаешь? Что бы ты хотел, чтобы он сделал? — Я не хочу быть полем для экспериментов, Лёва, — ты решаешь посмотреть ему в глаза, но не готов к тому, как серьёзно они смотрят. — Найди себе другое развлечение, слышишь? Я очень устал. Ты стал зависим от него.

***

Когда среди ночи ты подрываешься с кровати от звонка в дверь, ты уже не удивляешься. Долго сидишь и студишь босые ноги, смотря в темноту. Он ведь не уйдёт. Он, сука, эту дверь вынесет, но достанет тебя. Лёва вваливается через порог и пытается стянуть с себя куртку, остервенело матерясь и не позволяя тебе помочь. — Ты опять пил? Он не отвечает, кидает шмотки на пол и без приглашения идёт в зал. Перепуганная шумом Сюкси проносится мимо и прячется под диван. Ты бы хотел к ней присоединиться и больше никогда не показываться на свет. Ты вздыхаешь и выходишь следом за ним на балкон. Лёва уже шарит рукой по тайнику в стене, где ты хранишь пачки на всякий последний. — Так и будешь молчать? — сухо осведомляешься ты, когда он закуривает и свешивается вниз через перила. Ты живёшь в незастеклённой сталинке, каких в старых московских районах на каждом шагу. Здесь тихий зелёный двор, рядом парк и разные магазинчики, а с балкона красивый вид на магистраль. Пару лет назад вы с Лёвой жили в таком же квартале и спали на одной кровати, пока он не нашёл раскладушку. Пару лет назад ты воспринимал это, как должное. Согласишься ли ты спать со мной, если я попрошу тебя? — Кто я для тебя, Шурик? — глухо спрашивает Лёва, словно очнувшись от своих мыслей. Поворачивает голову и смотрит на тебя взглядом, от которого по коже бегут мурашки. Ты закуриваешь, чтобы занять руки, и становишься рядом, всматриваясь в подступающее утро. — Я не знаю, Лёв, — честно отвечаешь ты. — Не хочешь выяснить? Ты раздраженно кусаешь губу. Выяснить что? Правду о том, что ты лжёшь ему? Что ты лжёшь самому себе? Ты вертишь головой, но Лёва вдруг улыбается. — Брось, Шур. Я знаю, что я тебе небезразличен. — Дело не в этом, — обрываешь его ты. И только потом понимаешь, что сдал себя с потрохами. Поезд тронулся, Шура. Поздно пить Боржоми. — Мы вкладываем разный смысл в одно понятие. Это просто порыв, блажь, Лёвчик. Мы оба заигрались, понимаешь? Я не хочу ждать того светлого дня, когда тебе надоест, и… Да, тебе страшно. Ты боишься за себя, потому что знаешь, на что он способен. Сколько раз ты видел, как он ухлёстывал за первыми красотками Москвы, а потом вышвыривал их из своей квартиры, как мусор? Ты видел, чего ему это стоило. Да ни черта. Ты не собираешься быть очередной неудачной пассией с разбитым сердцем. Или носом. Ты делаешь глубокую затяжку и выпускаешь дым в хмурое небо. Кожей чувствуешь, как заинтригован Лёва, но не собираешься ему подыгрывать. — Ты мне доверяешь? — тихо спрашивает он. Вы жили в одной комнате на протяжении четырёх стран и десяти лет. Ты носишь его куртку, потому что она твоего любимого зелёного цвета. Он знает, кому и сколько ты заплатил, чтобы сменить фамилию на Би-2, а ты знаешь, что во сне он говорит на иврите и часто зовёт тебя. Ты поворачиваешь голову и смотришь на него, как на идиота. — Тогда почему? — Потому что небо голубое, блять, — не выдерживаешь ты. — Потому что ты — безответственный мудак, которому всё до фени. В самый ответственный момент ты съебёшься и оставишь меня разгребать это дерьмо в одиночку. Я не хочу, понимаешь? Почему ты не можешь просто принять такой расклад и жить дальше? Лёва забирает у тебя сигарету, делает затяжку и выкидывает огонёк окурка вниз. Глаза у него становятся тёмными, незнакомыми. Ты дёргаешься от неожиданности, когда он вжимает тебя в кирпичную стену, крепко удерживая руками под рёбра. — А может, дело не во мне, — прищурившись, бормочет он, тяжело нависая сверху, — а, Шурик? — Пусти меня, ты пьян. Тело прошивает дрожью от движения его ладоней, медленно ползущих к животу. — Дело в этом, верно? — вкрадчиво продолжает он. — Тебе нравятся такие мудаки, как я. У тебя их не было. Ты сглатываешь, беспомощно мотаешь головой, сильнее пытаясь вжаться в стену, как будто это поможет. Это проигрыш. — Неправда, — шепчешь хрипло, уперевшись ладонями ему в грудь. — Мне нравятся хорошие люди. — Я хороший. Ты пытаешься возразить его настырной и хитрой улыбке, но он притягивает тебя ближе и осторожно лижет языком по губам. Ты задыхаешься, он пользуется этим, проникая в твой рот. Машинально начинает посасывать и покусывать твои губы, крадя поцелуем все лишние слова. К чёрту. К чёрту, блять. Ты же этого хочешь? Чувствуешь, как медленно течёшь в его тёплых руках, и слабо пробуешь увернуться. Он гораздо сильнее и настойчивее. Его ладони переползают на ягодицы, пальцы сжимаются, давя и гладя. Ты, уже мало соображая, расставляешь шире ноги, позволяя ему толкаться вперёд. Возбуждены, вы оба, уже давно… Он распаляет тебя, отрывается глотнуть воздуха и снова приникает к губам. Ты чувствуешь, как его ладони лезут под футболку, и это последняя оставшаяся мысль. В спальне темно и холодно от распахнутого окна, но вас это не удерживает. Он валит тебя на кровать, нависает сверху на расставленных руках, а потом становится остро и хорошо, и ты вскрикиваешь.

***

Ты лежишь на спине и разглядываешь потолок, очерченный мягкими тенями. Уже рассвело, но погода дождливая, и в комнате серый полумрак. По голым плечам, не прикрытым одеялом, гуляют мурашки, в голове блаженная тишина. Слышно только его тихое дыхание и белый шум ливня далеко в остальном мире. — Шур, посмотри на меня. У него безмятежный и томный взгляд, из тех, которым хочется улыбнуться. Он лежит рядом, подперев голову рукой, ничуть не стесняясь своей наготы. Вы лишь сделали то, что должны были сделать очень давно. Лёва склоняется ближе, и ты обнимаешь его поперёк рёбер, прикрыв уставшие глаза. За стуком капель слышно, как он целует тебя в грудь и шепчет: — Я хочу быть с тобой. Дай мне попробовать? Признайся — ты ещё никогда не чувствовал себя так спокойно.