Мосты

— Что делаешь вечером? Ты переступаешь с ноги на ногу, покручивая резиновый телефонный шнур. Нервничаешь, Шура? — А ты? — хмыкает Лёва в трубке. — Приходи в девять? — На ужин? — за этим следует такое многообещающее молчание, что ты фыркаешь и хлопаешь себя по лбу. Всё ведь понимает. Но продолжает свои игры в дурачка. Ты кладёшь трубку и идёшь на кухню, где долго стоишь перед раскрытым холодильником. Готовка немного помогает упорядочить бардак в голове. Вы вместе уже почти месяц. Только пару недель назад ты стал понемногу осознавать происходящее. По утрам ты просыпаешься в своей кровати с мужчиной и воспринимаешь это, как должное. Допрыгался. Или докувыркался? А начистую — после секса с Лёвой ты приходишь в себя ещё пару часов. Весь твой предыдущий опыт стыдливо блекнет, стоит ему только прижаться ближе, зашептать на ухо, коснуться тебя грубоватыми сильными пальцами. Никто никогда не целовал тебя так, что подкашивались ноги. Никому другому ты не позволил бы делать с собой подобные близости. А ещё рядом с ним тебе хорошо, и ты чувствуешь себя в безопасности. На другой чаше весов грустно покоится твоё поверженное самолюбие. А ещё есть страх. Ты машинально растираешь в чашке розмарин, приправляешь, пробуешь пасту на вкус. Вкус страха не забывается, он острый и жжётся. Тебе страшно за вас обоих. Ты не дурак, Лёва — тоже, хотя иногда делает всё, чтобы тебя в этом разубедить. Ты знаешь, что значит жить в этой стране и светить лицом на публике. Москва никогда не спит. Как быстро нужные люди сопоставят ненужные факты и толкнут вас к стене? В Москве сегодня тёплый, нежный вечер. У Лёвы новый джемпер и «мокрая» укладка вместо привычного беспорядка на голове. А ещё он привёз с собой бутылку незнакомого авторского вина. Ты решил приготовить ему вегетарианские болоньезе с томатами и моцареллой, которые он обожает. Поэтому ты немного нервничаешь, когда он отрывается от тарелки и смотрит на тебя странным взглядом. — Мы словно в Австралии, — говорит он тихо. — А острый соус тебя научил делать брат. Помнишь, ты готовил нам обалденные салаты тазиками? — Ты всё съедал один, — отвечаешь ты, разливая по бокалам бутылку. — Тебе повезло, я самостоятельный. Трахаешься ты точно со всей возможной ответственностью. — Я знаю, о чём ты думаешь, — замечает он. — У тебя уши краснеют. Ты вздыхаешь и откладываешь вилку. Давай, Шура, ты сможешь. Это не сложнее, чем секс с мужиком. — Нам надо поговорить. — Ты делаешь большой глоток вина. — О нас. На Лёвиных щеках появляются ямочки. — Когда мы вместе, нам хорошо. Сказать ему или нет? Поймёт ли он твои страхи? Страшно ли ему? — Мы вместе? Он наклоняется к тебе через стол вместе с бокалом. — А ты хочешь? Ты не знаешь, когда вы поменялись ролями, и ты вынужден добиваться его внимания, пока он корчит из себя недотрогу. Вы допиваете в тишине. Когда ты встаёшь, он поднимается следом, и вы сталкиваетесь у раковины. — Давай, я уберу, — мягко настаивает он, забирая у тебя тарелки. — Лёв, ты всё разобьёшь, как обычно. Лёва отводит глаза и ставит посуду на стол. Идиот. — Нет, Шур. Я обещаю, нет. Тебе, идиоту, хочется ему верить. Умирать надо с музыкой. Ты решаешься и встаёшь на цыпочки, взяв его за плечи. У Лёвы мягкие и шершавые губы, их так приятно касаться. Ты жмуришься, когда он обхватывает тебя за спину и привлекает ближе. Ты не углубляешь поцелуй, просто мнёшь губами чужие, слегка тянешь их на себя. На большее тебя не хватает, но ему так не кажется. Он приподнимает тебя над полом и поддерживает за бёдра, мигом заставив дрожать от робости. — Я поцеловал тебя… — глупо начинаешь ты. — Я не против, — улыбается он. — Не против быть вместе.

***

Осень подкрадывается в город стремительно, осыпаясь в парках первыми листьями и заливая тротуары холодным дождём. Ты не успеваешь понять, когда всё меняется. Вы по-прежнему пишете новый альбом, подолгу пропадая в студии и забывая про нормальную еду. Лёва перебивается кофе и сигаретами. Ты пристрастился к сладкому, но всё такой же тощий. Лёва любит шутить, что тебя скоро станет сносить ветром. Ты был бы не против такого расклада. Передрузья и недолюбовники. Вы создали себе странную и опасную гравитацию. Вас тянет друг к другу в неизбежном ожидании коллапса. Что от вас останется, если вы столкнётесь на такой скорости? Лёве слишком много тебя, а тебе всё чаще не хватает его. По утрам, когда он уходит, ты провожаешь его до двери. Иногда вы задерживаетесь у лифта, по очереди тыкая в злосчастную кнопку и не давая дверям закрыться. Наверное, он давно понял, что ты делаешь это специально, но ему нравится. — Я позвоню, — наконец говорит он. — Давай прокатимся вечером? — Далеко? Он подступает ближе и касается рукой твоего бока. Его улыбкой можно резать сталь. — Куда захочешь. Но я не хочу, чтобы ты уезжал, — понимаешь ты вдруг. — Я хочу — с тобой. Время уходит, а ты тщетно борешься с остатками гордости. И тогда он осторожно наклоняется и целует тебя в щёку. Потом ты стоишь у окна, прижавшись ладонью к холодному стеклу и долго смотришь, как он идёт через двор, смешно перепрыгивая лужи. Ты знаешь, что возле арки он обязательно обернётся и помашет тебе рукой. А ты снова останешься ждать его. И ничего не сможешь с этим сделать. Ты до сих пор не хочешь себе в этом признаваться. Ему же всегда была ближе собственная свобода, а не чужие интересы. Поэтому вы не говорите. В постели у вас всё более, чем хорошо. Вы стараетесь следовать принципу «работает-не-трогай», потому что им можно прикрыть страх ответственности. Как удобно. Ты запутался в том, что происходит между вами. И ты по-прежнему падаешь. Вы сидите в студии уже четвёртый час и устало таращитесь на операторскую панель с ползунками и тумблерами. — Давай ещё раз прогоним? — начинаешь ты, но Лёва решительно мотает головой и встаёт со стула, с хрустом разминая затёкшую спину. — Поехали домой. Спать. Ни черта хорошего у нас не выйдет. Ты про песню? Или про нас? — Только сначала поедим, — говоришь вслух. — Итальянская? — Китайская? — Вьетнамская, — на этом вы и останавливаетесь. Если бы всё остальное решалось так просто. Тебе стыдно за самого себя, но пока ты прикрываешься этой слабостью, жить кажется немного проще.

***

— Завтра вернёмся в студию и всё доделаем. Ты понял? — Мм, — неразборчиво отвечает он и облапывает тебя за талию, явно не собираясь сейчас выслушивать нотации. — Лёв. Ты пытаешься дёрнуть бедром, чтобы сбросить настырную руку, но он тянет тебя назад и переворачивает на спину, прижимаясь сверху. В темноте, разрезанной подъездными фонарями за окном, видно, как смеются его глаза. — Ну хватит, — упираешься руками в его широкую грудь, пытаясь отпихнуть обратно, но Лёва тяжёлый, как танк, а ты слишком устал, чтобы бороться, даже в шутку. — Отвали, я спать хочу. — А я тебя хочу, — совершенно спокойно заявляет Лёва и падает губами к тебе в губы, смяв подушку локтями. Наглый пидорас. Если бы ты и в студии так языком работал, как у меня во рту, мы были бы миллионерами. Вы засыпаете, обнявшись. Точнее, это он прижимает тебя к себе со спины, и жарит от него, как от печки. Его мерное сопение в ухо быстро убаюкивает, и ты проваливаешься в глубокий сон без сновидений. Но среди ночи просыпаешься, как от толчка. Постель рядом пустая и успела остыть. Поднимаешься и, шлёпая босыми ногами по холодному полу, идёшь наугад в темноте. Ты просто знаешь, что найдёшь его, даже если тебя заставят навсегда его забыть. Лёва стоит на балконе как был, в одних плавках, курит и дрожит от сырого ветра. Становишься рядом, тоже вглядываясь в мигающий огоньками город. Москва никогда не спит. — Что, совесть замучала? Лёва не обращает внимания на едкую шпильку, даже не вздрагивает по привычке. Плохой знак. Вытаскиваешь у него из руки пачку Мальборо с зажигалкой внутри, тоже закуриваешь, молчишь, не зная, чем ещё заполнить усталую, тяжёлую тишину между вами. Ты измотан постоянными мыслями о вас. Как долго вы ещё сможете терпеть друг друга на этом зыбком личном поприще? Сколько ещё будете бегать от разговоров, пытаться залечить застрявшие проблемы алкоголем и отходным послеконцертым сексом? Что ты вообще чувствуешь к Лёве, что из этого правильно? И что будет с вами дальше? — Не оставляй меня, — вдруг очень тихо и очень серьёзно говорит Лёва, не поворачивая головы. Ты же всё равно услышишь. — Что бы ни случилось, обещай, что больше не оставишь меня одного. Блять. И что я должен на это ответить? Ты хочешь, чтобы я утешал или чтобы я врал? Блять, как с тобой сложно, Лёва, как сложно. Ты пропускаешь ту секунду, когда Лёва оказывается совсем близко, и невольно отступаешь назад, упираясь спиной в железные перила. Внизу шумит дорожная магистраль. Парапет довольно низкий, и Лёве стоит лишь слегка подтолкнуть тебя, чтобы ты сорвался вниз и украсил собой серое асфальтовое полотно. Лёва подступает ещё на шаг, а потом хватается руками по обе стороны от тебя и падает головой тебе на плечо. Ты такой трус, Шура. Лёва дрожит едва заметно и тычется носом тебе в шею. Ты чувствуешь, как он зажмуривается, когда ты шепчешь: — Обещаю, Лёвчик. В этот раз ты целуешь его сам, медленно и осторожно, пытаясь успокоить и успокоиться. Встаешь на носочки, позволяя ему гладить тебя по шее и вплестись пальцами в волосы. И засыпаешь у него на груди, крепко обняв за твёрдые плечи. Тебе снится розовый на рассвете горизонт. Точка невозврата.

***

Вы даёте интервью на радио уже почти полтора часа. Лёва не спал прошлую ночь, потому что разбирался с просроченной российской визой. Тебе просто надоело гонять одни и те же вопросы по кругу. Вы оба сидите практически в отключке, изредка выдавливая из себя нужные ответы. Ты приходишь в себя, когда Лёва начинает нервно ёрзать рядом. — И всё-таки, расскажите о творческой жизни за границей? — не отстаёт ведущий, энергичный человек с цепким взглядом из-под очков. — Ведь вы наверняка сталкивались с нетрадиционными нюансами клубов и закрытых вечеринок. — Не понимаю, к чему вы ведёте, — обрываешь его ты, устало потирая ноющие глаза. — Хорошо, — легко соглашается он, — но ваше название не случайность? «Би-2» — звучит довольно громко. Связано ли это с тем, что вас двое и вы… — Без комментариев. Лёва показательно хрустит плечами и пальцами, сжатыми в замок на столе, и ведущий ловко перескакивает на другую тему. Быстро учится. Не то, что вы. Всю дорогу до дома Лёва мрачен и газует раньше светофоров. Ты молчишь, слишком замотанный, чтобы возвращаться к наболевшему. Вы заваливаетесь в квартиру и достаёте из холодильника пару бутылок Heineken. Вот и весь ужин. Потом долго курите в открытую форточку, слушая шум вечерних улиц. Тебе хочется бросить всё и пойти погорланить туда, не думая ни о каком завтра. Как давно ты разучился просто жить и дышать свободно? Ты вдруг отчётливо понимаешь, что до Лёвы было не проще. Привычнее — только и всего. Вас устраивали сформировавшиеся за столько лет роли лучших друзей. Ты не знаешь, почему за свободу быть самим собой вам приходится платить страхом за свою жизнь. Мягкое прикосновение заставляет тебя выжать улыбку. Лёва опускается на диван и тянет тебя следом, заставляя сесть к себе на колени. Ты позволяешь ему расстегнуть пару пуговиц на рубашке, и он приникает туда губами, медленно оглаживая ладонями твои бёдра. — Лёв, — зовёшь ты, но он не реагирует. — Лёвчик, мы правильно поступаем? — Почему тебя это волнует? — отзывается Лёва, вглядываясь тебе в глаза. Тебе некомфортно от его пронзительного и острого взгляда. — Потому что это мы. У нас обязательства перед группой и нет права на ошибку. Лёва не отвечает, занимаясь тем, что стягивает с твоего плеча рубашку, оголяя плечо. Его губы осторожно касаются кожи, вызывая по всему телу мурашки. Ты усилием воли заставляешь себя сконцентрироваться на душевном состоянии. Он же осознанно манипулирует тобой. — Может, мы продолжим в спальне? Ты отстраняешься от него, намереваясь встать, но он не позволяет. Снова пытается вовлечь тебя в игру и кусает в изгиб шеи, но это скорее больно, чем приятно. Увернувшись, ты говоришь уже жёстко: — Лёв, я не могу решать проблемы в одиночку. — Так ты воспринимаешь нас, как проблему? Если я тебя не устраиваю, мы можем разбежаться. Блять. Почему ты такой идиот, Лёва? Нахуя я позволяю тебе всё это? Ты слазишь с него и снова тянешься за сигаретами. Говорить сил нет, смотреть на него — тем более. Лёва воспринимает твоё молчание, как исчерпывающий ответ. Он встаёт, одёргивает футболку и идёт в коридор, тихо матерясь в темноте. Через несколько секунд хлопает входная дверь. Ты остаёшься наедине с дырами в голове. Ты устал, ты слишком устал разгребать ваши недопонимания. С Лёвой простое становится «пиздецкисложным», а понятное превращается в «нихуяподобного». Лёва вызывает желание защищать и убивать одновременно. Он жил под пулями в ёбаном Израиле и боится лишний раз занять очередь в продуктовом. Он ужасно говорит по-английски и разбил одному чёрному бойскауту лицо, посчитав, что тот косо на тебя посмотрел. Когда он держит тебя, всё вокруг теряет смысл и цену. Иногда он неслышно сбегает по ночам, словно ты ничего не значишь. Как быстро он устанет говорить «люблю»? Что это такое для него? Ты боишься не узнать, прежде чем разобьёшься. В спальне спокойно умывается твоя кошка, которой до фени ваши проблемы. Ты устало садишься на кровать и прячешь лицо в ладонях. — Я тебе завидую, Сюкси. Ты хоть представляешь, каково жить с мужиком? Особенно, когда он Лёва. Сюкси отрывается от своего занятия и лениво смотрит на тебя. Будь она человеком, давно послала бы тебя подальше за то, что нарушаешь её покой. А потом отправила к проверенному психотерапевту. Взамен она просто лезет к тебе на колени и проходится шершавым языком по подбородку и носу. Вы падаете вместе, в надежде не разбиться. Вы зависимы друг от друга. С ним ты не можешь, без него — тоже. — Что же мне делать? — спрашиваешь ты шепотом, машинально трепля кошку за ухом. Если Сюкси и знает ответ, то не говорит. Только мурлыкает и впускает коготки тебе в колени. Ты впервые за долгое время засыпаешь в одиночестве, убаюканный её теплом.