Разрешите войти, товарищ майор

      

Майор                    Дома я оказался раньше, чем обычно. Работы было немного, да и занятие с Румянцевой было последним делом на сегодня.        Открыв дверь, меня встретила мёртвая тишина. Неприятная, гнетущая, я даже подёрнул плечами. Миши не было. Раньше было лучше… Заходишь, любимая дома, мелкий бегает. Счастье, одним словом. Недостижимое теперь.              Я прошёл внутрь, снял обувь, повесил куртку. Посмотрел в зеркало, лицо у меня было какое-то уставшее, казалось даже усы опустились вниз. Окинул свою же квартиру взглядом.       Всю мебель выбирала она. Тёмная, дубовая, массивная с зелёными вставками. В таком… Сталинском стиле.             Кухонный гарнитур подарил её отец, ныне покойный. Пройдя на просторную кухню, совмещенную с гостиной, я заварил кофе и сделал бутерброды. Готовить тоже не хотелось. Я устал. Перейдя в спальню, подошёл к стерео, стал перебирать диски. Мне больше нравилось слушать музыку с них.       Может, просто не хочу принимать всё новое. Во всем.             Взгляд зацепился за диск «Коммунизм. Народоведение». Ещё в молодости я страстно полюбил творчество Летова, хотя и не любил панк. Позже уже узнал, что и Стася слушает ГрОб. Однажды в раздевалке под рубашкой я увидел чёрную футболку с надписью: «Гражданская оборона», она даже сначала не поняла, что хотел от неё, а потом лишь смущенно отводила глаза. Не знаю, настоящий ли она ценитель сибирского панка, но весь её вид говорил о том, что она точно понимала боль и трагизм Летовской правды.       Вставил диск в дисковод, включил вперемешку и сел на диван, прижался головой к спинке и прикрыл глаза.        Ваше Благородие, госпожа Удача,        Для кого ты добрая, для кого иначе.        Девять граммов в сердце постой не зови…эх!        Не везет мне в смерти — повезет в любви!             Раньше я плакал, когда слушал эту песню.       

***

             Я наглым образом заснул. Сон был какой-то невнятный, будто яркие вспышки, проснулся так же быстро, как и заснул. Из гостиной уже слышался голос Мишки и более громкий голос… Стаси.             Стася… Здесь. В моей квартире. Какое странное чувство. Они негромко разговаривали, затем был смущенный смех девушки. Не выдержав, я поднялся с дивана и заглянул в щель приоткрытой двери. Совсем по-юношески, как мальчишка, который подсматривает в женскую раздевался или в баню в летнем лагере, пытаясь схватить взглядом кусок голого тела, словно голодный щен.       Рука Мишки хозяйски расположилась на ляжке Стаси, а глаза хозяйски заглядывали в декольте. Даже я заценил… Красная рубашка ничего не скрывала, во всех подробностях. Ну уж… Я как отец не мог спокойно на это смотреть. ВО ВСЕХ СМЫСЛАХ. Без формы девушка казалась ещё более очаровательной, казалось, я её даже не видел такой. А тут сразу в юбке, которая открывала вид на стройные, хоть и полноватые, ножки затянутые в чулки.       Я со вздохом отвел взгляд, а затем толкнул дверь. Нужно было дать знать о своём присутствие, дабы избежать…казусов. Ибо Мишка, похоже, не особо церемонился. Издав громкий кашель, подал «признак жизни», в глазах ребят отразился ужас, но у Стаси при этом ещё и какой-то интерес.       — Здравствуйте… Дмитрий Игоревич… — тихо сказала она, широко улыбнувшись и убрала с себя руку Миши, будто та резко стала ей неприятна. Мишка же не сводил с меня взгляд, полный чуть ли не ненависти.       Я прижался боком к косяку, только сейчас поняв, что всё ещё стою в форме, но решив не заострять на этом внимание, сказал:       — Добрый вечер, Стася. Миша, не смотри так, ты знал, что я дома. Увы и ах, не смог поспать дольше, диск кончился. — Покосился на девушку, она смотрела на меня и улыбалась. Услышала значит, ну конечно, да и оценила, наверное.       — Вы кстати слушали версию на виниле? Мне кажется, там звук чище. Особенно в кавере на Окуджаву, прям до костей пробирает. Но лично мне нравится другая версия, точно не помню с какого альбома. — она говорила совершенно непринужденно, будто со своей подружкой на перемене. — А знаете, что самое трагическое? Со временем от таких песен не то, что плачешь, а душу рвёт. — она грустно усмехнулась.       Я молчал. Смотрел в тёмные бездонные глаза и не мог понять, что она думает, просто ли она сыпет пустым пафосом или за этим сарказмом стоит трагизм человека, который очень рано повзрослел. Однажды я разгадаю эту тайну. Девушку нужно разгадать, это я понял уже очень давно.       — Да, именно так. — у меня пересохло в горле. Взгляд сына уже буквально испепелял меня. Посмотрев на стол я ахнул. — Миша, почему ты не предложил гостье чаю?! А конфеты? Я же привозил из Ульяновска вкусные такие… Нежель вроде. А красивую девушку стоит угощать сладким! Я чему тебя учил, а? — упёр руки в бока. — Сходи до машины моей, забери там. Может… заодно отгонишь?.. — я захотел честным образом слить мальчишку. Не понимает он как ухаживать за красивыми девушками.       — Пап… — зло начал сын. — Уже поздно… Давай завтра… Какие вообще конфеты?! –вспылил парень, даже встав с дивана       — Ефрейтор Брагин, приказы начальства не обсуждаются! Я развлеку твою гостью. — попытался успокоить паренька, затем кинул ему ключи. — Я устал ездить на метро, когда у нас обоих есть возможность этого не делать. — улыбка моя стала наглой и очень уж широкой.       Миша зло зашипел, ловко поймал ключи и быстро убежал. Я вышел из тьмы, снял китель и прошел к кухне, поставил чайник. Достал из ящиков пакетик с конфетами и пересыпал в хрустальную вазочку.       — Станислава, почему ты позволяешь к себе так обращаться? — обернулся к ней и заглянул в глаза. Почему?.. Казалось, что она просто себя не уважала или ещё не осознавала, как это сделать. — Такие девушки не должны терпеть обращения хамоватых быдланов. — я покачал головой, чайник засвистел. — Почему ты позволяешь об себя вытирать ноги?       — С чего вы это взяли? — она подняла на меня взгляд, по-детски наивный какой-то, поправила рубашку на груди. — Я… боюсь показаться наглой, что ли.       — А перед кем? Перед мальчишкой, которого избаловала мать? Ты такая на деле, так зачем же казаться, а не быть. — быстро разлив чай, поставил перед ней на журнальный столик. Сам же сел напротив. — Всё равно не понимаю тебя, — я невольно взял девушку за запястье. — Не разменивай себя на ничтожество.       — Но это ваш сын… — искренне удивилась она. — Зачем вы так о нём говорите?       — Потому что, я знаю его лучше всех. — отрезал и отхлебнул чая.       — Если уж вы говорите о наглости, почему бы тогда не выпить чего покрепче…       — Ты слишком быстро учишься! — я засмеялся, хлопнув себя по коленям. Подскочив, сначала даже достал из шкафа вино, а затем обернулся. — Э… тебе же… маловато ещё лет.       — А кто узнает? — она широко улыбнулась, невольно взгляд упал в ложбинку между грудей. Боже, спаси меня грешного… Желание ударило в голову, я чувствовал, как алеют щеки, будто мне тринадцать лет, а она лишь усмехалась.       — Вот именно. — выпалил я, достал бокалы. — А мама тебя не заругает? — пить нужно в компании красивых дам. А она одна из таких. С такими не то, что стоит пить, а нужно. Быстро достав бокалы оттуда, откуда пару минут назад достал конфеты, ловко разлил вино. Домашнее… Матушка моя гнала.       Поставил перед ней бокал, она удивлённо посмотрела на меня.       — Мама думает, что я у Марины. — Стася снова улыбнулась.       — И что, даже не проверит?       — Она никогда не проверяет. — девушка пожала плечами       — Вот что такое хорошее воспитание. — взял бокал, поднял. — Знаешь, почему я пью за любовь не чокаясь?       — Потому что… — начала она, крепко задумалась и взяла бокал, заглянула в него и тяжело вздохнув сказала. — Потому что… Любовь — это непрерывный суицид. Себя или окружающих. Не физический, нет, а моральный. — она не смотрела на меня, а куда-то вдаль. Сквозь меня, сквозь комнату. — Любя человек убивается себя. А конец любви… Это что? Это смерть. От того может и стоит пить не чокаясь.       — Откуда в тебе… столько. — изумлённо спросил, после чего, одумавшись, добавил. — Только после таких слов и буду пить за любовь. — и осушил бокал, Стася задумалась и вслед за мной отпила.       Потом я рвался с ней танцевать, она сначала отказывалась, смущенно опускала глаза. Мы ещё пили. И ещё. Пили чай, как и подобает всем русским после алкоголя. А я всё смотрел на неё и пытался понять, что же это такое — несчастная первая любовь, сломанная судьба или родительское горе? Мне казалось, что первое. Скорее оно так и было, первая любовь та ещё зараза. Появляется быстро, уходит ещё быстрее, а больно годами, если не больше. А у девушек так тем более, особенно у таких, как она. По ней всё видно. Только на первый взгляд наглая, злобная и саркастичная, а внутри, внутри всё по-другому.       Это как… С Родиной. Странно, я постоянно провожу параллели любви, женщины и Родины. Но разве эти понятия не похожи? Человек рождаясь сначала любит мать, потом друзей, партнера, семью… И этого всего может и не быть. А Родина всегда. Как первая любовь, где-то на подкорке сознания она плещется, и ты даже не всегда можешь понять, что это именно она, но помнить будешь постоянно. Вдали от дома. Или на смертном одре. Поэтому и умирая человек думает о том, что он сделал для Родины. Она своих героев помнит. А вот первая любовь делает точно так…       Стася в конце концов согласилась. Мы танцевали вальс под «Русское поле экспериментов», будто не слыша музыки. Я сжимал её талию в своих руках, она смотрела в мои глаза, а в её я читал немой вопрос. Почему всё происходит так, как происходит. Почему сейчас она в руках своего майора, а ещё днём я целовал её руки. Почему сейчас, прижимаясь ко мне, она чувствует моё напряжение и ни капли не боится. Слишком много вопросов и никаких ответов.       Потом мы танцевали под «Родину», того же Летова. Гражданская оборона не для танцев. А мы танцевали, мы танцевали так, будто нашей Родины нет. Остались только мы, люди, которые не теряют надежду.       

«Разгибает спину мой могучий народ

      

Раздвигает стены наша гневная мощь

      

Солнышко зовет нас за собой в вперёд

      

На гибельную стужу, на кромешную ночь»

      На этих словах мы замерли. Я сжимал её талию, мы смотрели друг другу в глаза. У меня сжалось сердце. В ушах барабанил сибирский панк. Взгляд метался с тёмных глаз на алые губы.       Да пошло оно всё…       — Румянцева… — я хотел сказать, что это всё неправильно, что так не должно быть, но это было бы не то, что ложью, а наглым враньём.       Я не сдержался. Второй раз за этот бесконечный день.       Мои губы накрыли её в поцелуе. Сначала робком, потом страстным, неистовые. Я почему-то думал, что губы у неё горячие, обжигающие. Так и получилось. Она испугалась, но затем взяла меня за щеки, прижимаясь сильнее. А я не отпускал её ни на секунду, не давая даже перевести дыхание. Эгоист. Слишком сильно мне хотелось почувствовать вкус жизни. А она этим и стала. Сначала робкая, потом страстная, вот она женская натура. Даже не страстная... А жёсткая, как и подобает военному. В её движениях не было нежности, только слепая ярость. Непонятая, но приятная до одури, до боли, до скрежета. Стася в порыве страсти укусила меня за мочку уха.       Ровно в ту секунду, когда я отстранился от горячих губ, когда хотел многое сказать… Распахнулась дверь.       Миша ничего не видел, кроме того, что я обнимал девушку, которую он уже «припас» для себя.       — Папа?!..