Победить — проиграв (2)

«… Стратегическая ошибка Алиеры Ураганной заключалась в том, что она отдала Хиссу основную пугательную функцию. Чем, по сути, свела триединую систему Свет/Тьма/Небытие к двойственной Свет/Тьма, выставив Мертвого за скобки и противопоставляя Двуединых друг другу, чего изначально не предполагалось никем, и меньше всего — самими Двуедиными…» Чжан Ли темный шер Тхемши, из вводной лекции специализированного курса для магистериума Магадемии «Когда врут учебники истории. Анализ и расширенная трактовка исторических мифологем».

Утро. Оно всегда наступает, хочешь ты этого или нет, готов или не очень. Просто наступает, и все. Прямо на грудь. Так, что становится трудно дышать. Тяжелая у него поступь, у этого утра... И пронзительная яркая императорская бирюза предрассветного неба тает, смываемая светлым золотом. Золото тяжелый металл, даже когда такое вот светлое. Стекает горячими тяжелыми каплями по вискам. Давит на грудь, не давая подняться. Мешает вздохнуть. Страшная и ужасная тьма опять проиграла свету. Во всех смыслах. И как это так получается, что тьма, такая сильная, такая всеобъемлющая, всемогущая, всепоглощающая и вроде бы обязанная быть непобедимой — всегда проигрывает? Сдается. Отступает. Распластывается у ног робкой тенью, прячется в щелях, растворяется без остатка в перламутровой бирюзе рассветного неба. Как, например, сейчас… Роне лежал, бессильно раскинувшись поперек своего роскошного ложа, которое язык не поворачивался назвать кроватью («императорское лежбище» — так обозвал его Дайм, а уж он-то в императорских лежбищах толк знает… наверное) среди сбитых подушек и скомканных простыней. И бездумно смотрел, как медленно розовеет и наливается золотом небо за высоким стрельчатым окном. Распахнутым настежь окном — ночью им с Даймом было жарко. Очень жарко. Дайм… Дайм ушел очень рано, когда было совсем темно. И сейчас, наверное, уже не только покинул Суард, но и миновал самые дальние пригороды. До Сашмира ему добираться не менее десяти дней, это в лучшем случае, и половину из них морем. Если ветра окажутся не попутными, то и дольше. Сегодня он собирался ночевать в Кардалоне. Завтра к вечеру доберется до Найриссы. Возможно. Плохо быть светлым, не умеющим ходить тропами тени, из любой точки а в любую другую точку добираться приходится исключительно по свету. Вот и все. Роне не стал его провожать. Целовать на прощание, желать счастливого пути и все такое — вот еще глупости, смешно и нелепо (да и не надо никому… Дюбрайну уж точно не надо). Притворился, что спит. А Дайм притворился, что поверил. Высокие отношения. Единственно возможные между светлым и темным, пытающимися удержаться на хрупком льду чего-то вроде противоестественного… ну скажем так, взаимовыгодного почти что сотрудничества, — я притворюсь для тебя, а ты притворись, что поверил. Последний раз притворись. Вот. И. Все… Сколько раз за последние двое суток Роне сам себе повторял эти три короткие слова, будучи уверенным, что и на самом деле все. Стиснув зубы, отрывая по живому, улыбаясь и твердо зная: больше ничего не будет, ничего и никогда, все, конец. Пора и честь знать.  Сначала в «Полкабана». Потом в доме шера Тавоссы. Потом в той безымянной таверне, навсегда пропахшей солнечными ромашками. В роще. Над ручьем. В том чулане для сломанных швабр, мать его, еще бы понять, как они там оказались и как сумели ничего не сломать в той тесноте… И теперь вот в Башне Рассвета. И каждый раз это было больно. Очень. И не хотелось верить. До дрожи, до судорог, до тошноты. И приходилось убеждать себя, что и так получил больше, чем мог рассчитывать, больше, чем вообще кто-либо из темных со времен восстания Ману, грех жаловаться, Роне, нельзя быть таким жадным, ну правда же, гневить богов… И еще более их гневить, разевая рот на большее. Получил? Распишись и успокойся. Можешь даже не благодарить Близнецов, они привычные, а ты темный. Все.  Все, слышишь?! А потом каждый раз оказывалось, что это еще не конец. И каждый раз не было ни малейшей возможности устоять и отказаться от продолжения, предложенного с такой небрежностью и обыденностью, словно в нем ничего особенного и вовсе не было. Словно это так и надо. Восхитительное, выматывающее, потрясающее безумное продолжение, одно на двоих. Каждый раз. Снова и снова. Двое безумных суток, до краев полных лихорадочного восторга, невероятной мощи, сплетения сил. Наслаждения такого острого, что оно легко превращается в боль, а боль возвращается удвоенным наслаждением.  А ведь светлый ублюдок тебя сделал, Рональд темный шер Бастерхази. Как ребенка несмышленого протанцевал в красивом па вокруг сашмирской колонны, поманив конфеткой в яркой обертке. Вкусной такой конфеткой, желанной до дрожи и судорог, единственной и неповторимой. И самое подлое, что он даже не отобрал ее, конфетку эту. Честно отдал. Честно. Собственно, именно этим он тебя и сделал — своей честностью, светлой и наивной до оскомины. Ну и заботливостью, конечно, не менее светлой и еще более наивной. Страшное оружие, если разобраться, против которого ни у одного темного не найдется защиты. Вот и у тебя не нашлось… Помнишь Файербаха, Роне? Конечно же, ты его помнишь. Невозможно забыть того, кто тебя почти сломал, почти превратил в идеального слугу для себя и своих подручных-дружков, старших ученичков Паука, с молчаливого одобрения Его Темнейшества. Спасла тебя тогда разве что обостренная паранойя. Ну и еще то, что Файербах никогда ни о ком не заботился, кроме себя. И уж тем более никогда не старался быть осторожным и нежным, и… в общем, не старался. Тебе приходилось все это додумывать самому. От безысходности и отчаяния, перемежая с мечтами о мести, чтобы окончательно не свихнуться. Но самому. И именно что вперемежку. И, наверное, именно поэтому ты так отчаянно запаниковал, когда вдруг поймал себя на мысли, что эта мразь начинает казаться тебе не таким уж и плохим вариантом… по-своему даже заботливым… по очень своему, конечно, но все же. Ну а что? Бывают и хуже. Сам знаешь, что бывают, за примером далеко и ходить не надо, вон он, пример, с тростью наперевес, маячит в своей паутине… А Файербах хотя бы ни разу не пробовал на тебе неистребимых проклятий. Кости ломал, было дело, размазывал и унижал, потрошил и высасывал до донышка, так, что не вдохнуть и восстанавливаться потом долго и нудно, тоже было. Но все-таки не до смерти же. И особо злостных проклятий не вешал. Добрый шер. Тогда ты и понял, что Файербах не жилец.  Его придется убить. И побыстрее. При первом же удобном случае. А если случаев долго не представится — самому создать. Потому что иного выхода нет. (Ну а еще ты тогда в дикой панике наставил себе таких мощных и совершенно неправильных ментальных блоков, что Паук, присмотревшись, только крякнул с досады и трость опустил. Даже бить не стал, так расстроился). А потом ты его убил. Файербаха. И не только его. И это оказалось намного проще, чем ты боялся. И главное, очень вовремя, он ведь тебя почти доломал тогда. Почти. Хотя «почти» — не считается. Ведь не смог же. И никто другой тоже не смог. А Дайм — смог. Сначала починил, а потом подчинил. И сломал. И починил снова. И снова сломал. Потому что не притворялся. И против этого, непритворного, оказались бессильны самые мощные ментальные блоки. Мальчишка. Зазнавшийся улыбчивый щенок. Шисов императорский ублюдок. Дайм… Использовал для собственного удовольствия и пользы, прокачивая силу, продуманный светлый ублюдок. Выжал по максимуму и свалил по своим магбезопасным делам. Ну а то, что тебе и самому было как бы тоже… и до сих пор есть… ну так это побочный бонус и дополнительные крючочки, чтобы уж точно никуда не сорвался в процессе, чтобы даже мысли такой не возникло…  Ну так и не возникло ее. В процессе. Отличные крючочки, чего уж… Самое страшное, пожалуй, что ты все понимаешь, но тебя это совсем не пугает. И даже не огорчает… ну, почти. Использовали? Ладно. Пусть. И даже не жалко. А единственное, чего жаль и что огорчает на самом деле  — это то, что такого больше не повторится. Никогда. Вот и все. Теперь всерьез и на самом деле. Окончательно. Без дураков и надежды на продолжение. И нет ни сил ни желания что-то делать, куда-то стремиться, чего-то желать. Когда Дайм... то есть светлый полковник Магбезопасности Дамиен Дюбрайн вернется из этого своего шисова Сашмира — он и думать забудет о каких-то там темных валантских полпредах. Да что там, он наверняка уже забыл. Было бы там что вспоминать, всего лишь пара приятных дней... и ночей... которые больше никогда... Никогда... Просто слово. Одно из многих. Оно не пугает, нет. Просто слово. Просто… Никогда.