Гарри Поттер и Братство свободных

      Сквозь мутное стекло единственного окна в "Класс Зловония" пробивался тусклый свет, едва разгоняя полумрак. Десять лет забвения превратили комнату в гниющий склеп: стены покрывала бурая слизь, местами отслаиваясь, как кожа с ожога, а в углах копились комья чёрной плесени, от которых тянуло сладковатой гнилью. Воздух был тяжёлым, липким — смесь болотного смрада и едкого газа, что вырывался из мелких пузырей на полу. Бубонник, этот мерзкий паразит, давно обжил здесь каждый дюйм, и теперь его присутствие ощущалось в каждом вдохе, царапая горло.       Гарри сжимал в руках швабру, тыкая ею в один из гнойников на полу. Тот лопнул с влажным чавканьем, брызнув зеленоватой жижей, которая тут же начала шипеть, растворяясь в воздухе. Он зажал нос рукавом мантии, но это мало помогало — вонь всё равно просачивалась, заставляя глаза слезиться. Рядом Бен яростно скрёб тряпкой по парте, лицо его было перекошено от отвращения. Пот стекал по вискам, смешиваясь с грязью, что уже налипла на кожу. Оба молчали — не из дружеского согласия, а потому что каждый вдох стоил усилий, а рот открывать значило проглотить ещё больше этой дряни.       Внезапно один из гнойников, притаившихся на потолке, лопнул прямо над Беном. Жёлтая струя ударила ему в лицо, заливая щёки и подбородок. Он выронил тряпку, отпрянув назад, и вытер рукавом глаза, из которых текли слёзы — то ли от вони, то ли от злости. — Да чтоб их всех! — прорычал он, голос хриплый, будто лёгкие уже сдались. — За что нас так? За пикси? Это ж была просто шутка, Гарри, обычная дурацкая шутка!       Он пнул парту, и та жалобно скрипнула, осыпав пол крошками гнилого дерева.       Гарри только кашлянул в ответ, отмахиваясь от облачка газа, что поднялось от очередного лопнувшего пузыря. Ноги скользили по полу, покрытому липкой коркой, и он едва удерживал равновесие. В голове крутилась мысль, что это наказание — не просто наказание Слизнорта, но ещё месть Филча за их выходки. Именно старик попросил профессоров, чтобы парни отчистили этот класс. Хотя непонятно для чего, он редко использовался даже до поселения Бубонника. Но сил спорить не было. Смрад давил на виски, и всё, чего хотелось, — вырваться отсюда, вдохнуть хоть глоток чистого воздуха. Вместо этого он снова ткнул шваброй в пол, и новый гнойник лопнул, обдав его брызгами. Где-то в глубине комнаты раздался низкий, булькающий звук — Бубонник, видимо, проснулся.       Бен стиснул кулаки, глядя на испачканные руки. — Если я ещё раз увижу этого кота с его вонючими тряпками, клянусь, я его самого сюда засуну, — пробормотал он, но в голосе уже сквозило скорее усталость, чем ярость. Слизь стекала с его подбородка, капая на пол, и он даже не пытался её вытереть. В этом месте всё равно не было ничего чистого.       Сквозь гудение в ушах, вызванное вонью, пробился низкий, хриплый смешок. Гарри откинул швабру в сторону, прислонившись к влажной стене, будто это могло дать хоть минутную передышку. Лицо его блестело от пота и грязи, глаза покраснели, но в уголках губ играла тень усмешки. — Мы сами напросились, Бен, — выдавил он, голос сиплый, будто горло ободрали наждачкой. — Должны были знать, что нас ждёт.       Бен резко повернулся, едва не поскользнувшись на липком полу. Гнойная жижа всё ещё стекала с его щеки, оставляя жёлтые разводы на мантии, и он смахнул её тыльной стороной ладони, только размазав грязь дальше. Глаза его сузились, дыхание вырывалось короткими, злыми рывками. — Знать? Знать?! — рявкнул он, и голос сорвался на кашель, когда газ ужалил лёгкие. — А Уизли, значит, святые? Эти рыжие черти каждый день что-то взрывают, и где они? Не тут, не по колено в этой дряни!       Он пнул комок слизи, и тот шлёпнулся о стену с влажным звуком, оставив длинный след. Вонь усилилась, будто Бубонник решил ответить на дерзость, и Гарри поморщился, зажимая нос. Но в его тоне не было ни капли сочувствия — только сухая, усталая правда. —Уизли не заставляют людей рыдать, — сказал он, глядя куда-то мимо Бена, в мутное пятно на полу, где пузырились мелкие гнойники. — Мы с пикси перегнули.       Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как этот смрад. Бен стиснул зубы, и на миг показалось, что он сейчас кинется на Гарри — не ради драки, а просто чтобы выплеснуть всё, что кипело внутри. Но вместо этого он только сплюнул на пол, и слюна тут же растворилась в бурой жиже. Руки его дрожали, не то от злости, не то от усталости, а может, от того, что он и сам понимал правоту друга, но признать это было выше его сил.       Где-то в углу раздался треск — ещё один гнойник лопнул, выпустив облако зеленоватого пара. Оно медленно поползло к ним, цепляясь за ноги, и Гарри отступил, чувствуя, как подошвы ботинок вязнут в месиве. Тишина между ними тянулась, прерываемая только бульканьем Бубонника да редкими каплями, что падали с потолка. Вонь уже не просто раздражала — она въедалась в кожу, в мысли, делая всё вокруг ещё гаже, чем было. —Я не для того в Слизерин попал, чтобы гнить в этой дыре, — пробормотал Бен наконец, голос тихий, но резкий, как лезвие. — А Филч… этот старый гад… он ещё пожалеет.       Тишина между ними осела, как пыль на гниющем полу, пока Бен вдруг не фыркнул, уголки его губ дрогнули в кривой ухмылке. Он провёл рукой по лицу, размазывая грязь ещё больше, но это его уже не заботило. Злость, что бурлила в нём, начала тухнуть, уступая место чему-то вроде угрюмого веселья. —Зато мы им всем показали, — сказал он, голос всё ещё хриплый, но с ноткой гордости. — Эти Чемпионы, такие важные, такие крутые — а даже пикси их уделали. Слабаки, Гарри, форменные слабаки.       Он выпрямился, глядя куда-то в мутную даль комнаты, будто видел перед собой толпу, что визжала и разбегалась от их шуточного хаоса. —Мы бы так не растерялись, — добавил он, хлопнув себя по груди. — С какими-то пикси расправится стоило всего в два маха палочкой.       Гарри открыл было рот, чтобы поддакнуть, но тут из угла раздался резкий хлопок. Бубонник, словно решивший напомнить о себе, выплюнул струю обжигающей слизи — прямо в его волосы. Жгучая дрянь вцепилась в кожу головы, шипя и пузырясь, как раскалённое масло. Он взвыл, выронив швабру, и схватился за голову, пытаясь стряхнуть гадость. — Да чтоб тебя разорвало, тварь поганая! — прорычал он, голос сорвался на злобный кашель. — Хватит с меня этой вони!       Швабра с грохотом покатилась по полу, а Гарри, не раздумывая, подскочил к окну. Стекло, мутное и треснувшее, поддалось с третьего удара локтем — осколки осыпались наружу, впуская холодный февральский воздух. Он полез в карман мантии, вытащил мятую пачку сигарет и дрожащими пальцами прикурил одну, глубоко затянувшись. Дым смешался с вонью, но хоть немного перебил её, дав лёгким передышку.       Бен, глядя на это, только хмыкнул. Он шагнул к окну, выудив из своего кармана сигарету — явно стянутую у кого-то из старшекурсников. Прикурил от огонька Гарри, выпустил струю дыма в серое небо и прислонился к подоконнику. Свежий воздух врывался в комнату, но грязь вокруг не отступала — слизь на полу снова начала пузыриться, гнойники тихо шипели, будто Бубонник затаил обиду. Жёлтые капли стекали по стенам, оставляя свежие следы, и комната словно оживала, заполняясь собой заново. — Пусть теперь Филч сам тут ползает, — пробормотал Бен, затягиваясь ещё раз. Дым висел между ними, серый и густой, как их мысли. — Мы своё отработали.       Гарри кивнул, глядя на кончик сигареты, тлеющий в его пальцах. Волосы всё ещё липли от слизи, кожа горела, но в этот момент он чувствовал себя чуть свободнее — хотя бы на длину затяжки. За окном ветер гнал клочья облаков, а где-то вдалеке раздавался гул голосов — Хогвартс жил своей жизнью, пока они тут гнили       Ветер за окном гнал мелкую морось, и капли бились о подоконник, смешиваясь с запахом табака. Бен затянулся ещё раз, выпустил дым через нос и покосился на Гарри, который всё ещё оттирал слизь с волос кончиком мантии. Тишина между ними была не тяжёлой, а какой-то привычной, как скрип парт в классе. — Слушай, а ты почему в Турнир не полез? — спросил он, голос хриплый, но любопытный. — Там же все свои силы показывают.       Гарри фыркнул, глядя на тлеющий кончик сигареты. Пепел осыпался на его ботинок, но он даже не шевельнулся, чтобы стряхнуть. — Чтоб стать калекой, как Крам? — ответил он, кашлянув от дыма вперемешку с остатками вони. — Видел его ногу после второго испытания? Точнее то что после неё осталось. Был одним из лучших игроков в квиддич, а теперь привыкает к металлическому протезу и никто из мировых команд его брать не хочет. А ведь у него уже были и слава, и деньги. Нет уж, мне и без того хватает. Да и ЖАБА на носу — надо хоть что-то выучить, а не дурью маяться.       Он затянулся снова, выпуская дым через нос, и посмотрел на Бена, приподняв бровь. — А ты? Твой старик небось мечтал, чтобы ты там красовался.       Бен скривился, будто проглотил что-то кислое. Он сплюнул в сторону, но слюна не долетела до пола — растворилась в липкой жиже, что снова начала пузыриться у их ног. — Отец? Да, он бы меня туда затолкал, если б мог, — буркнул он, ткнув сигаретой в воздух. — Думает, это его шанс опять перед всеми нос задрать. Но мне оно на кой? Деньги, слава — тьфу, ерунда. А там ещё и идиоты эти вечно крутятся — все эти чистокровные выскочки с их понтами. Нечего мне там ловить.       Он замолчал, уставившись в мутное стекло, где отражались их усталые лица. За окном послышался скрип веток — то ли от ветра, то ли кто-то бродил внизу, но им было плевать. Гарри почесал голову, где слизь Бубонника уже засохла, оставив волосы слипшимися и жёсткими. Вонь в комнате не уходила, но теперь, с открытым окном, она хотя бы не душила так сильно.       Они докурили первые сигареты, и пепел осел серыми хлопьями на подоконник, смешиваясь с липкой грязью, что уже начала подсыхать под холодным ветром. Бен вытащил из пачки вторую, пальцы его двигались медленно, почти механически, будто само действие не приносило ни удовольствия, ни облегчения. Гарри молча достал свою палочку, потёртую и исцарапанную, и провёл ею над кончиком сигареты — крохотная искра сорвалась с конца, зажигая табак. Бен последовал его примеру, лениво взмахнув своей палочкой, и слабый огонёк озарил на миг их лица — бледные, с тёмными кругами под глазами, покрытые пятнами засохшей слизи. Дым поднимался вверх, тонкими струйками растворяясь в сыром воздухе, что тянулся от разбитого окна, но вонь Бубонника всё ещё висела вокруг, пропитывая одежду, волосы, кожу. Комната за их спинами дышала своей гниющей жизнью: пузыри на полу лопались с тихим чавканьем, слизь медленно ползла по стенам, оставляя за собой жирные следы, а где-то в углу Бубонник издал низкий, утробный звук, будто ворчал на незваных гостей. Бен затянулся, чувствуя, как дым царапает горло, но даже это не могло вытряхнуть из него тягучую, липкую апатию, что осела в груди, словно ещё один слой грязи. Школа заканчивалась — всего несколько месяцев до выпуска, до ЖАБА, до того момента, когда Хогвартс вышвырнет его в мир, — а радости не было. Ни капли. Только пустота, холодная и вязкая, как та жижа, что облепила его ботинки, и он смотрел на свои руки, чёрные от грязи, с обломанными ногтями, и думал, что всё это — уборка, наказания, уроки — было каким-то бессмысленным фарсом, который ничего не изменит.       Восточная Англия маячила перед ним, как тёмный силуэт на горизонте, и от этой мысли желудок сжимался, будто он проглотил кусок той же плесени, что гнила в углах комнаты. Отец уже всё расписал: портовая администрация, что принадлежала ему, как жирный кусок пирога, который он никому не отдаст, ждала Бена с его дурацкими бумажками и ржавыми кораблями. Работа там — это не выбор, а приговор, вынесенный ещё до того, как Бен вообще понял, чего хочет от жизни. Он представлял себе эти бесконечные дни: запах соли и гниющей рыбы, скрип досок под ногами, крики чаек, что кружат над серыми волнами, и его самого, сгорбленного за столом, перебирающего какие-то никому не нужные отчёты. А потом — помощник отца в Палате Общин, где старые чистокровные выскочки будут смотреть на него сверху вниз, пока он таскает их пергаменты и кивает, как послушный пёс. И в конце, может быть, если повезёт, попытка самому влезть в парламент — но даже это казалось призраком, далёким и фальшивым, потому что отец уже решил всё за него, натянув на его жизнь тугую узду, как на борзую, что никогда не побежит по своей воле. Учёба, эти семь лет в Хогвартсе, с их заклинаниями, дуэлями, ночными спорами в Слизеринской гостиной — всё это начинало казаться пустой тратой времени, если итогом будет лишь ржавая клетка порта. Бен затянулся глубже, чувствуя, как дым оседает в лёгких, тяжёлый и горький, и смотрел на свои ботинки, утопающие в грязи, думая, что, может, эта комната — не наказание, а просто зеркало его будущего, где всё так же будет вонять и липнуть к коже       Гарри рядом курил молча, прислонившись к стене, и его дыхание вырывалось короткими облачками в холодный воздух. Волосы его, слипшиеся от слизи, шевелились на ветру, а пальцы, сжимавшие сигарету, были такими же чёрными, как у Бена, с въевшейся грязью под ногтями. Комната за их спинами не затихала: гнойники на потолке набухали, готовясь лопнуть, и одна капля уже шлёпнулась на пол, растекшись жёлтым пятном. Тишина между ними была не дружеской, а усталой, как будто оба знали, что слова ничего не изменят. Вдалеке, за окном, послышался слабый гул — то ли ветер гнал листья по двору, то ли кто-то шёл по коридору, но ни один из них не повернулся, чтобы проверить.       И тут Бена накрыло ещё одной мыслью, тяжёлой, как камень, что тонет в болоте: он всегда будет в тени своего старшего брата, будущего графа Шрусбери. Тот уже сейчас был золотым мальчиком семьи — высокий, с лощёным лицом и манерами, что так нравились чистокровным снобам, наследник титула, которому отец пел хвалы на каждом семейном сборище. Бен вспоминал, как брат важно расхаживал по их поместью, как слуги кланялись ему ниже, чем Бену, как отец хлопал его по плечу, а на младшего смотрел лишь с холодным расчётом. Граф Шрусбери — это звучало громко, это было будущее, вырезанное в камне, а Бен — всего лишь запасной вариант, пешка, которую можно сунуть в порт или в Палату, чтобы не путалась под ногами.       Сигареты догорели до фильтров, оставив горький привкус на губах, и Бен бросил свой окурок в месиво на полу, где он тут же утонул в пузырящейся слизи с тихим шипением. Гарри последовал его примеру, швырнув свой в ту же жижу, и пепел смешался с грязью, став частью этого гниющего хаоса. Швабры остались лежать там, где их бросили — у стены, с облепленными рукоятками и мокрыми от слизи щетинами, а вёдра, наполовину полные бурой воды, сиротливо стояли у порога, распространяя едкий запах. Они переглянулись, не сговариваясь, и двинулись к двери, оставляя за собой следы из липкой грязи на потёртом камне. До комендантского часа оставалось полчаса, и холодный воздух коридора, что ворвался в их лёгкие, казался почти сладким после смрада «Класса Зловония».       У поворота к главной лестнице их ждал Филч — сутулый, сгорбленный, как старый корень, вылезший из земли, с масляной ухмылкой на морщинистом лице. Его кошка, Миссис Норрис, терлась о его ноги, щуря жёлтые глаза, и шерсть её блестела в свете факела, словно вымазанная в той же грязи, что осталась в классе. Он прошаркал мимо них, не говоря ни слова, и заглянул в «Класс Зловония», держа фонарь повыше. Свет выхватил из мрака всё ту же картину — пузырящуюся слизь, набухающие гнойники, брошенные швабры, — и Филч повернулся к ним, оскалив жёлтые зубы. «Такими темпами, вам ещё полгода так убираться придется здесь,» — бросил он, голос скрипел, как ржавая петля, и в нём слышалось злорадство, от которого у Бена сжались кулаки. Он открыл было рот, чтобы огрызнуться, уже чувствуя, как слова — резкие, злые — рвутся наружу, но Гарри схватил его за рукав, дёрнув назад. Пальцы друга были холодными, липкими от грязи, и хватка оказалась неожиданно сильной. Бен дёрнулся, но Гарри только мотнул головой, молча таща его прочь, к лестнице, где шаги гулко отдавались в пустоте. Филч хмыкнул им вслед, а Миссис Норрис мяукнула — тонко, противно, будто подпевала хозяину, — и их силуэты растворились в полумраке коридора, оставив парней идти дальше.       Каменные ступени под ногами были скользкими от вековой пыли, и каждый шаг отдавался в гудящих ногах, будто они тащили за собой не только грязь, но и весь этот день. Вонь Бубонника всё ещё липла к ним, въевшись в кожу, в волосы, в ткань мантий, и даже здесь, в холодном коридоре, она напоминала о том, что они оставили позади. Лицо Бена пылало — от злости, от усталости, от унижения, — но он молчал, стиснув зубы, пока Гарри шёл рядом, глядя прямо перед собой, с таким же усталым и пустым взглядом.       Лестница, на которой они остановились, была узкой и крутой, её ступени стёрлись от тысяч ног, а перила покрылись тонким слоем пыли, что липла к пальцам, стоило к ним прикоснуться. Гарри стоял, прислонившись к стене, мантия его свисала тяжёлым комом, пропитанная грязью и вонью, а лицо было серым от усталости, с красными пятнами там, где слизь Бубонника оставила свои следы. Бен, чуть ниже на ступеньках, переминался с ноги на ногу, ботинки его скрипели, оставляя влажные отпечатки на камне, и руки он засунул в карманы, будто хотел спрятать от самого себя чёрные ногти и ободранные костяшки. Факелы на стенах горели тускло, отбрасывая дрожащие блики, и тени их фигур вытягивались, ломались на углах, растворяясь в полумраке. Где-то выше хлопнула дверь, эхо прокатилось вниз, но оба даже не шевельнулись — слишком вымотались, чтобы обращать внимание на такие мелочи. В воздухе висел слабый запах сырости, смешанный с остатками дыма от их сигарет, и тишина между ними была густой, как та слизь, что они оставили в классе.       Бен поднял голову, глядя на Гарри снизу вверх, и в его глазах мелькнула искра — не весёлости, а какой-то угрюмой решимости. — Всё готово для розыгрыша? — спросил он, голос хриплый, словно горло всё ещё першило от вони.       Гарри кивнул, потирая шею, где кожа зудела от засохшей грязи. — Да, — буркнул он. — Но давай подождём. Ещё одно такое наказание — и я сдохну.       Бен хмыкнул, уголок рта дёрнулся в слабой ухмылке, и он кивнул в ответ, соглашаясь без лишних слов. Они постояли ещё миг, глядя друг на друга, а потом разошлись. Гарри повернулся и начал подниматься наверх, к седьмому этажу, где Выручай-Комната ждала его. Ступени скрипели под его весом, каждый шаг отдавался гулом в пустом коридоре, и фигура его становилась всё меньше, пока не скрылась за поворотом, растворяясь в тени. Бен же двинулся вниз, в подземелья Слизерина, где холодный воздух становился всё гуще, а стены — влажнее, покрытые каплями конденсата, что стекали вниз, как слёзы замка. Его шаги звучали глухо, ботинки оставляли грязные следы, и факелы шипели, провожая его в темноту.       Коридор внизу встретил его сыростью и запахом плесени, что пробивалась сквозь щели в камне, а где-то вдалеке капала вода, отмеряя время медленными, ленивыми ударами.       Дверь в гостиную Слизерина открылась с низким скрипом, выпуская волну тёплого света из камина, что горел в углу, отбрасывая красноватые отблески на тёмно-зелёные драпировки и потёртые кожаные диваны. Внутри было тихо — ужин давно прошёл, и большинство уже разбрелись по спальням, оставив лишь слабый гул голосов да шорох страниц где-то в глубине комнаты. У камина сидела Кэт, его девушка, скрестив ноги и листая потрёпанную книгу по зельям, её светлые волосы падали на лицо, а пальцы нервно теребили уголок страницы. Она подняла глаза, заметив его, и улыбка уже тронула её губы, но тут же замерла, сменившись лёгкой гримасой. Бен шагнул ближе, и вонь, что тащилась за ним, как тень, — смесь гнили, газа и липкой слизи Бубонника — ударила в воздух, заставив её отшатнуться. Она хотела было встать, обнять его, но замерла на полпути, прижав руку к носу, и ухмылка — острая, чуть язвительная — расплылась по её лицу. — Ты что, в болоте утопился? — бросила она, голос дрожал от смеха, который она едва сдерживала, и откинулась назад на диван, глядя на него с притворным ужасом.       Бен почувствовал, как жар прилил к щекам, но не от стыда, а от раздражения — вонь и правда была невыносимой, и он сам её ощущал, как кислоту, что въелась в кожу. Он ничего не ответил, только стиснул зубы и рванул через гостиную к спальням, почти бегом, игнорируя взгляды двух младшекурсников, что подняли головы от шахматной доски и тут же сморщились, переглянувшись. Дверь в его комнату хлопнула за ним, отрезав звуки снаружи, и он сорвал с себя мантию, бросив её в угол — чёрная ткань шлёпнулась на пол, оставив влажное пятно. Ванная встретила его холодом плитки и запахом мыла, что слабо перебивало смрад, всё ещё липнувший к нему. Вода из крана ударила ледяной струёй, но он не стал ждать, пока она нагреется, — сунул голову под поток, тёр волосы грубой мочалкой, пока слизь и грязь не начали стекать вниз, смешиваясь с мыльной пеной в мутную жижу. Кожа горела от жёсткого трения, но он продолжал, смывая Бубонника, Филча, весь этот день, пока вода не стала чистой, а руки не перестали дрожать от усталости.       Когда он вернулся в гостиную, волосы ещё капали, оставляя тёмные пятна на чистой рубашке, а запах мыла теперь смешивался с остатками сырости подземелий. Кэт всё так же сидела у камина, книга лежала закрытой на коленях, и она посмотрела на него, приподняв бровь, но уже без той насмешки — только с лёгким интересом, будто проверяла, сколько ещё он выдержит. Огонь в камине потрескивал, бросая тёплые отблески на её лицо, и в комнате было тихо, только где-то вдали скрипнула кровать да шорох шагов затих за стеной. Бен рухнул на диван рядом с ней, чувствуя, как усталость сваливается с плеч.       Кэт придвинулась ближе, её худощавое тело легко скользнуло по кожаному дивану, и она прильнула к Бену, положив голову ему на плечо. Её светлые волосы, цвета спелой пшеницы, рассыпались по спинке дивана, чуть растрёпанные, с тонкими прядями, что липли к шее от тепла камина. Лицо у неё было узкое, с острыми скулами и бледной кожей, на которой проступали мелкие веснушки — неяркие, почти незаметные, пока свет не падал прямо на неё. Глаза, тёмно-зелёные, как мох на камнях подземелий, смотрели на него с мягкой тревогой, а губы, тонкие и чуть потрескавшиеся от привычки их кусать, дрогнули в слабой улыбке. Она была невысокой, с тонкими запястьями, что выглядывали из-под мантии, и длинными пальцами, которые всё ещё сжимали закрытую книгу, оставляя вмятины на мягкой обложке. От неё пахло чем-то лёгким — лавандой, смешанной с запахом старых пергаментов, — и этот аромат резко контрастировал с остатками сырости и мыла, что всё ещё цеплялись к Бену. Камин трещал, бросая отблески на её волосы, и в гостиной было тихо, только шорох углей да редкие звуки шагов где-то за стенами нарушали тишину. — Бен, на факультете тобой недовольны, — сказала она, голос её был низким, с лёгкой хрипотцой, будто она слишком долго молчала перед этим. — Особенно Слизнорт. Он сегодня опять ворчал про твои выходки с пикси. Говорит, ты позоришь Слизерин.       Бен фыркнул, обнимая её крепче, и его рука легла на её талию, притягивая ближе. Кожа дивана скрипнула под их весом, а тепло её тела пробивалось сквозь ткань его рубашки, но он только пожал плечами. Ему было плевать — на Слизнорта, на факультет, на все их нотации. Вонь дня ещё витала в памяти, но здесь, рядом с ней, она казалась чуть дальше, чуть менее важной. Он уткнулся носом в её волосы, вдыхая тот слабый лавандовый запах, и промолчал, чувствуя, как усталость растекается по костям, тяжёлая и вязкая.       Кэт отстранилась чуть-чуть, чтобы заглянуть ему в лицо, и её брови нахмурились. — Я серьёзно, Бен. Мне за тебя тревожно. Ты же не хочешь, чтобы тебя совсем за дверь выставили? — В её голосе сквозила не просто забота, а что-то острое, почти упрёк, и она сжала его руку, её длинные пальцы впились в его ладонь. Он только хмыкнул, глядя в огонь, где угли тлели красным, медленно рассыпаясь в пепел. Говорить не хотелось — слова казались лишними, да и что он мог сказать? Что ему всё равно? Что он задыхается от этой школы, от планов отца, от всего? Вместо этого он просто смотрел в камин, чувствуя, как её тепло греет бок, и молчал.       Она вздохнула, но не отодвинулась, а вместо этого сменила тон, пытаясь вытащить его из этой тишины. — А что с дуэльными турнирами? Ты ведь в прошлом году всех порвал. Чемпион Хогвартса, Бен Дизраэль, — она улыбнулась, и в её глазах мелькнул прежний задор. — Я уверена, ты и в этом году их всех уложишь. Никто тебе не соперник.       Бен скривился, наконец отрывая взгляд от огня, и посмотрел на неё. —Есть ещё Гарри, — сказал он, голос хриплый, но ровный. — Он не слабак, ты знаешь. Кэт закатила глаза, легонько толкнув его в плечо. — Ой, да брось. Ты его с четвёртого курса побеждал. Каждый раз, Бен. В прошлом году он даже близко не подошёл к тебе на финале. И в этом тоже не сможет. Ты его сделаешь, как всегда.       Он хмыкнул снова, но в этот раз в его губах мелькнула тень улыбки — не от уверенности, а от её упрямой веры в него.       Тишина в гостиной прервалась тяжёлыми шагами, что гулко отдавались от каменного пола. Принц Эдмунд прошёл мимо, его высокая фигура в чёрной мантии с серебряной оторочкой казалась тенью, вырезанной из мрака подземелий. Его волосы, тёмные и гладко зачёсанные назад, блестели в свете камина, а лицо — бледное, с острым подбородком и тонкими губами — исказилось в презрительной гримасе, когда он заметил Бена и Кэт, прижавшихся друг к другу на диване. Он замедлил шаг, остановился в паре метров и демонстративно сплюнул в их сторону — слюна шлёпнулась на пол, оставив мокрое пятно на потёртом камне, и звук этот резанул по ушам, как скрип гвоздя по стеклу. Вонь от Бена, хоть и приглушённая мылом, всё ещё витала в воздухе, и Эдмунд сморщил нос, будто учуял её даже оттуда, а его глаза, холодные и серые, как зимнее небо, впились в них с откровенным презрением. Камин трещал, но тепло его не доходило до этого угла, и в гостиной вдруг стало холоднее, будто сам воздух сгустился от напряжения.       Кровь прилила к вискам Бена, и он напрягся, чувствуя, как рука невольно сжалась на талии Кэт так сильно, что она чуть дёрнулась. Медленно встав с дивана, он оттолкнулся от кожаной спинки, оставив влажный след от пота, и шагнул к Эдмунду, не говоря ни слова. Его широкая в плечах фигура, чуть сутулая от усталости, казалась больше в полумраке, и он надвинулся на принца, как зверь, готовый броситься. Кулаки сжались, костяшки побелели, дыхание вырывалось короткими рывками, тяжёлое и злое. Остановившись в шаге от Эдмунда, Бен наклонил голову чуть вбок, и его взгляд — тёмный, горящий — впился в принца, обещая что-то большее, чем слова. Факел на стене мигнул, тень Бена легла на Эдмунда, накрыв его целиком, а где-то в углу комнаты раздался слабый шорох, будто кто-то затаил дыхание, наблюдая.       Пытаясь сохранить надменность, Эдмунд выпрямился, и его тонкие губы скривились в усмешке. — Что, Дизраэль, решил поиграть в героя? — сказал он, голос резкий, с ядовитым оттенком. — Только попробуй тронуть меня, и я позабочусь, чтобы твой отец узнал, какой ты никчёмный выродок.       Бен дёрнулся вперёд, но Кэт вскочила с дивана, её книга шлёпнулась на пол, и она схватила его за руку, вцепившись пальцами в рукав. — Бен, хватит! — крикнула она, голос дрожал, но в нём была твёрдость. — Не надо, он того не стоит.       Ухмылка Эдмунда стала шире, почти торжествующей, и он отступил на шаг. — Подкаблучник, — бросил он, растягивая слово, как плевок. — Даже девчонка тобой командует. Жалкое зрелище.       Бен рванулся снова, кулаки поднялись, и мышцы на шее напряглись, готовые к удару, но Кэт вцепилась сильнее, встав между ними. Её худые плечи дрожали, но она не отпускала, прижимаясь к нему всем телом, и её зелёные глаза метнули в Эдмунда взгляд, полный злости. —Успокойся, Бен, пожалуйста, — сказала она тише, почти шёпотом, и её рука легла ему на грудь, заставляя опустить кулаки. — Он просто хочет тебя подставить.       Тяжело дыша, Бен замер, ноздри раздувались, и на миг казалось, что он всё равно бросится, но её тепло, её голос пробились сквозь гнев, и кулаки медленно разжались. Эдмунд хмыкнул ещё раз, развернулся и пошёл прочь, шаги его гулко отдавались в тишине, а мантия колыхалась за ним, как крылья ворона. Гостиная снова стихла, только камин потрескивал, и Кэт всё ещё держала Бена, пока его дыхание не стало ровнее.       Тишина вернулась в гостиную, нарушаемая лишь слабым треском углей в камине, что догорал, раскидывая красноватые отблески по стенам. Дыхание Бена выровнялось, гнев отступил, оставив после себя лишь глухую усталость, что осела в груди, как мокрый песок. Кэт отпустила его руку, её пальцы скользнули по рукаву, оставив лёгкое тепло, и она отстранилась, потирая шею, где волосы прилипли от жара огня. Её худые плечи чуть ссутулились, и она бросила взгляд на дверь спален, где тени сгущались в узком проходе. Встав с дивана, она подобрала книгу с пола, прижав её к груди, и шагнула назад, словно день выжал из неё последние силы. «Пойду к себе,» — сказала она тихо, голос мягкий, но с ноткой решимости, и повернулась к выходу. Бен среагировал мгновенно — рука его дёрнулась вперёд, мягко, но настойчиво схватив её за запястье. Кожа её была прохладной, тонкие кости проступали под пальцами, и он потянул её ближе, наклонив голову так, что их лица почти соприкоснулись. —Останься сегодня у меня, — пробормотал он, голос низкий, с хриплой интонацией, и в глазах мелькнул намёк, который не требовал слов — тёплый, зовущий, но не грубый.       Кэт замерла, глядя на него, и её зелёные глаза смягчились, но через миг она покачала головой. Улыбка, слабая и чуть виноватая, тронула её губы, и она высвободила руку, осторожно, чтобы не обидеть. —Не сегодня, Бен, — сказала она, голос едва громче шёпота, и отступила, оставив его стоять у дивана.       Шаги её затихли в коридоре, лёгкие и быстрые, и дверь спальни хлопнула тихо, отрезав её силуэт от гостиной. Пустота навалилась на него, холодная и липкая, как та слизь из «Класса Зловония», и он стиснул кулаки, чувствуя, как злость снова закипает в груди, горячая и едкая       Огонь в камине почти угас, оставив лишь тлеющие угли, и гостиная погрузилась в полумрак, где тени плясали на стенах, длинные и уродливые. Злость Бена росла, подпитанная всем, что навалилось за день: презрением Эдмунда, этого чистокровного выскочки, что смотрел на него, как на грязь под ногами, контролем Кэт, которая остановила его, будто он был псом на цепи, и даже собственной глупостью, потому что он знал, что её отказ — не унижение, а просто усталость, но разум это не принимал. Тяжёлый день обострил всё — каждая мелочь, каждый взгляд, каждый звук теперь резали, как нож. Он развернулся, почти бегом пересёк гостиную и ворвался в свою комнату, где воздух был затхлым, пропитанным запахом старых пергаментов и сырости подземелий. Рука его нашарила под кроватью бутылку виски — тёмное стекло покрылось пылью, но жидкость внутри плескалась, обещая забытье. Схватив её, он выскочил обратно в коридор, не глядя по сторонам, и направился к лестницам, что вели на седьмой этаж.       Каменные ступени скрипели под его ботинками, каждый шаг отдавался гулом в пустоте, и холодный ветер, что гулял по верхним коридорам, бил в лицо, но не охлаждал гнев, что пульсировал в висках. Бутылка холодила пальцы, горлышко звякало о кольцо на его руке, и он шёл, стиснув зубы, к Выручай-Комнате, где Гарри, может быть, поможет ему выплеснуть это всё — или хотя бы молча выпить, пока злость не сожрёт его изнутри.       Лестницы скрипели под ногами Бена, каменные ступени, холодные и скользкие от сырости, гудели от его шагов, пока он поднимался на седьмой этаж. Бутылка виски звякала в руке, холодное стекло впивалось в ладонь, но он сжимал её крепче, будто это могло удержать гнев, что клокотал в груди. Ему было плевать, что его могут поймать — комендантский час давно начался, и тени факелов плясали на стенах, выхватывая из мрака пустые коридоры, но он шёл, не оглядываясь, с упрямой решимостью, рожденной злостью и усталостью. Вонь подземелий сменилась сквозняком верхних этажей, холодным и резким, что бил в лицо, трепал волосы и забирался под рубашку, но даже это не остудило его. Где-то на пятом этаже шаги его пересеклись с фигурантом в жёлтой мантии — староста-пуффендуец, долговязый парень с круглым лицом и редкими веснушками, шагнул вперёд, подняв палочку. —Эй, ты куда это после отбоя? — начал он, голос дрожал от неуверенности, но Бен даже не замедлился. —Пошёл вон, — рявкнул он, грубо толкнув парня плечом, и тот отшатнулся, споткнувшись о стену, а свет от его палочки мигнул и погас.       Бен не обернулся, только ускорил шаг, слыша, как староста что-то бормочет себе под нос, но не решается гнаться.       Седьмой этаж встретил его тишиной, нарушаемой лишь свистом ветра, что гулял через щели в старых окнах. Стены здесь были выше, покрытые потрескавшейся штукатуркой, и факелы горели реже, оставляя длинные полосы мрака между пятнами света. Он уже почти добрался до поворота к Выручай-Комнате, когда из тени выступила фигура — девчонка в гриффиндорской мантии, невысокая, с тёмными волосами, что спадали на плечи мягкими волнами. Лицо её было бледным, с острым подбородком и большими глазами, что блестели в полумраке, и она стояла, скрестив руки, будто охраняла коридор. Бен узнал её смутно — видел пару раз в Большом зале, но имени не помнил, да и не хотел вспоминать. Злость, что тлела в нём, вспыхнула ярче, и он шагнул к ней, стиснув бутылку так, что пальцы побелели. —Вали отсюда, — прорычал он, голос хриплый и резкий, и махнул рукой, будто отгоняя собаку. — Не лезь под ноги.       Она не шелохнулась. Стояла, глядя на него снизу вверх, и в её глазах не было страха — только упрямство, холодное и спокойное, как камень под водой. Руки её остались скрещёнными, подбородок чуть приподнялся, и тень от факела легла на её лицо, делая его ещё острее. Бен почувствовал, как кровь застучала в висках, и шагнул ближе, надвигаясь на неё, выше почти на голову, с кулаками, что дрожали от желания врезать — не ей, а всему, что стояло на его пути. —Ты оглохла? Проваливай, кому сказал! — рявкнул он громче, и голос его эхом отскочил от стен, но девчонка только сжала губы, не отступая ни на дюйм.       Коридор замер в напряжённой тишине, нарушаемой лишь свистом ветра за окнами да тяжёлым дыханием Бена, что вырывалось из его груди, как пар из котла. Девчонка стояла неподвижно, её упрямые глаза блестели в свете факела, и казалось, что она вот-вот скажет что-то резкое, но тут стена за её спиной дрогнула. Камень заскрипел, раздвигаясь с низким гулом, и в проёме появилась дверь — тяжёлая, деревянная, с потёртой ручкой, что вела в Выручай-Комнату.       Из темноты показался Гарри, его очень короткие волосы, остриженные почти под корень, торчали неровными клочками, а мантия, всё ещё пахнущая мылом и слабым остатком Бубонника, висела на нём неровно. Он замер на пороге, услышав крики, и взгляд его — усталый, но острый — скользнул от Бена к девчонке. Глаза его расширились, брови взлетели вверх, и удивление проступило на лице, сменив сонную апатию, когда он узнал её. — Астория, что ты тут делаешь? — вырвалось у него, голос хриплый, но с ноткой искреннего недоумения, и он шагнул вперёд, потирая шею, где кожа ещё зудела от засохшей грязи.       Бен, не теряя ни секунды, молча протиснулся мимо него, плечом задев косяк, и скрылся в комнате, сжимая бутылку виски так, будто это было последнее, что держало его в сознании. Дверь осталась открытой, и изнутри донеслось глухое звяканье стекла о стол. Гарри остался стоять, глядя на Асторию с лёгким недоумением. Коридор вокруг них был холодным, стены покрылись тонкой изморозью от сквозняка, и свет факелов дрожал, отбрасывая длинные тени, что ломались на углах. Она кашлянула, опустив руки, и её пальцы нервно сжали край мантии, но в глазах всё ещё горело то же упрямство. —Я хотела с тобой поговорить, — сказала она, голос тихий, но твёрдый, и подбородок её чуть дёрнулся вверх, будто она ждала отказа. Гарри кивнул, бросив взгляд через плечо на дверь, где тень Бена мелькнула в тусклом свете. —Давай провожу тебя до башни Гриффиндора, — предложил он, голос хриплый от усталости, и шагнул к ней, но тут из комнаты раздался резкий крик Бена. — Гарри, если ты свалишь, я тут один напьюсь до чёртиков! — голос его был злым, срывающимся, и следом послышался стук — будто бутылка ударилась о дерево.       Гарри замер, тяжело вздохнув, и воздух вырвался из его рта облачком пара в холодном коридоре. Он провёл рукой по лицу, смахивая невидимую пыль, и посмотрел на Асторию, чьи тёмные волосы шевелились на ветру, что гулял по этажу. Её взгляд стал неуверенным, она сжала губы, бросив быстрый взгляд на открытую дверь, где тьма внутри казалась живой, шевелящейся. — Заходи, — сказал он, кивнув на Выручай-Комнату. — Там теплее, чем тут. Поговорим.       Она заколебалась, пальцы её сильнее стиснули мантию, и тень сомнения пробежала по её лицу, острому и бледному в полумраке. Гарри заметил это и шагнул ближе, слегка улыбнувшись. — Всё нормально, он безобиден. Я рядом, — добавил он, и в тоне его была не только усталость, но и что-то тёплое, успокаивающее.       Девчонка кивнула, едва заметно, и шагнула к двери, её ботинки тихо скрипнули по камню, а Гарри пошёл следом, бросив взгляд в коридор, где ветер гнал клочья пыли по полу.       Дверь Выручай-Комнаты захлопнулась с глухим стуком, отсекая промозглый холод коридора, и тепло комнаты хлынуло на них, густое и душное, как дыхание живого существа. Каменные стены, увешанные выцветшими гобеленами с потёртыми узорами, смягчали свет камина, что горел в углу, отбрасывая золотистые блики на деревянный стол и пару продавленных кресел. На столе уже стояла открытая бутылка виски, рядом валялась смятая мантия Бена, всё ещё источающая слабый запах сырости подземелий. Гарри остановился у порога, коротко остриженные волосы отбрасывали резкую тень, и взгляд его скользнул к Астории, чьи тёмные волосы блестели в отсветах огня. Мысль о комендантском часе ударила внезапно — за полночь её точно поймают в коридорах, и Филч с его кошкой не упустят случая устроить скандал. Нахмурившись, он потёр шею, где кожа зудела от грязи, и пожелал комнате измениться.       Стена напротив камина дрогнула, камень заскрипел, раздвигаясь с низким гулом, и в проёме возникла узкая дверь с простой латунной ручкой. —Можешь там переночевать, — сказал он, кивнув на новую комнату, голос хриплый, но спокойный. — И помыться, если хочешь. Всё есть. Потом приходи, расскажешь, что хотела       Взгляд Астории мигнул в свете камина, пальцы её разжали край мантии, которую она всё ещё сжимала, и она молча кивнула. Шагнув к двери, она оставила слабый след на деревянном полу, пропитанном запахом старого воска, и исчезла за порогом. За скрипнувшей дверью открылась крохотная спальня: кровать с грубым шерстяным одеялом, столик с кувшином воды и ниша с тазом и полотенцем.       Школьная мантия, мятая и пыльная, шлёпнулась на пол, и она переоделась в одежду из сундука — мягкий свитер тёмно-синего цвета, чуть потёртый на локтях, и свободные брюки из плотной ткани, какие школьники носили в спальнях или на выходных. Тёплые, с едва уловимым запахом мыла и древесного дыма, они обняли её тело, сменив холодную строгость формы. Тепло комнаты обволакивало, унося промозглость седьмого этажа, и она задержалась там, приводя себя в порядок.       Тем временем Гарри рухнул в кресло напротив Бена, ноги его гудели от долгого дня, и спинка продавилась под весом. Огонь в камине трещал, отбрасывая дрожащие тени на их лица, и резкий запах виски наполнил воздух, смешиваясь с дымом и остатками сырости.       Сгорбившись в своём кресле, Бен налил себе виски в мятый жестяной стакан, найденный в углу, и стакан дрожал в его руке, пока он смотрел в огонь. Лицо его было красным, глаза блестели от спирта и злости, и пока дверь спальни оставалась закрытой, он заговорил. Слова лились быстро, отрывисто — про Филча с его вонючим классом, про Эдмунда с его ядовитым презрением, про Кэт, что вечно лезла с советами, и про день, что выжал из него всё до последней капли. Голос его срывался, кулаки сжимались, и он то и дело бросал взгляд на бутылку, будто она могла прогнать эту тяжесть.       Безмолвие в комнате прерывалось лишь треском камина да звяканьем бутылки, когда Бен подвинул её к Гарри. Жестяной стакан в его руке уже опустел, и он налил себе ещё, янтарная жидкость плеснула через край, оставив липкое пятно на столе. Гарри взял бутылку, пальцы его скользнули по холодному стеклу, и он плеснул виски в свой стакан — меньше, чем Бен, но достаточно, чтобы тепло спирта начало растекаться по горлу после первого глотка. Огонь в камине бросал отсветы на их лица, выхватывая из полумрака красные пятна на щеках Бена и тени под глазами Гарри, чьи короткие волосы казались ещё темнее в этом свете. Виски пахло резко — дубом, дымом и чем-то едким, — и вкус его обжигал, но они пили молча, только изредка переглядываясь. Стакан Бена опустошался быстрее, он глотал жадно, будто хотел утопить в спирте весь этот день, а Гарри пил медленнее, сохраняя ясность в голове, хоть тепло уже туманило мысли.       Дверь спальни скрипнула, нарушив затишье, и в комнату шагнула Астория, её шаги были лёгкими на деревянном полу. Волосы, ещё влажные после умывания, спадали на плечи мягкими волнами, блестя в свете камина, а тёмно-синий свитер и свободные брюки сидели на ней уютно, но слегка мешковато, придавая ей вид школьницы, сбежавшей с уроков. Кожа её порозовела от тёплой воды, и слабый запах мыла тянулся за ней, смешиваясь с дымом и спиртом в воздухе. Она остановилась у порога, глядя на парней, что сидели у стола с бутылкой, и пальцы её снова сжали край свитера, будто она не знала, куда себя деть. Бен поднял голову, глаза его уже блестели от виски, и ухмылка тронула губы. —Давай с нами, Гринграсс, — сказал он, голос чуть заплетался, но звучал дружелюбно. — Выпей, расслабься.       Гарри посмотрел на друга, оценивая его состояния, но потом кивнул Астории, ставя свой стакан на стол, и посмотрел на неё с лёгкой улыбкой. — Садись, — добавил он, голос хриплый, но твёрже, чем у Бена. — Не переживай, когда Бен выпьет, он становится как шелковый. Ты же ещё никогда не пила?       Колебание промелькнуло в её глазах, она сжала губы, будто вспоминая, зачем вообще пришла сюда, но мысль эта утонула где-то в глубине, вытесненная усталостью и странным уютом этой комнаты. Шагнув ближе, она замерла у стола, глядя на бутылку, и тень сомнения всё ещё цеплялась к её лицу.       По лицу девочки Гарри понял, что она никогда не пробовала алкоголь. —Что ж, тогда пора совершить первый грех юношества. Твоя сестра как раз в твоем возрасте впервые попробовала стакан водки. Потом всю комнату мне здесь заблевала. Но ты, насколько я знаю, более порядочная, Астория, - Гарри говорил это без насмешки, а с легким подколом.       Астория слабо улыбнулась, но улыбка померкла, когда посмотрела на Дизраэля. Бен заметил это, откинулся в кресле и провёл рукой по волосам, вдруг став серьёзнее. — Слушай, я был дураком там, в коридоре, — сказал он, глядя ей в глаза, и голос его стал искренним, хоть и слегка дрожал от спирта. — Наорал на тебя зря. Прости, правда.       Взгляд Астории смягчился, брови её дрогнули, и напряжение в плечах чуть спало. Она кивнула, едва заметно, и опустилась в третье кресло у стола, подтянув колени к груди. Гарри подвинул к ней бутылку, и она взяла её, пальцы её чуть дрожали, но она налила себе немного — совсем чуть-чуть, — и сделала осторожный глоток. Виски обожгло горло, и она поморщилась, но осталась сидеть, глядя в огонь, пока тепло комнаты и спирта медленно проникали в неё.       Покой окутал их, нарушаемый лишь звяканьем стаканов да шорохом одежды. Камин потрескивал, тени плясали на стенах, и трое сидели вместе, весело переговариваясь, погружённые в мутное тепло ночи.