Гарри Поттер и Братство свободных

      24 ноября 1995 г.       В стенах величественного магического Парламента Великобритании царила атмосфера ожесточённых дебатов. Зал заседаний поражал своим великолепием: взмывающие ввысь своды, украшенные мерцающей позолотой, лоснящиеся от времени ряды деревянных скамей и монументальные витражи, сквозь которые проникал призрачный свет хмурого дня. Однако вся торжественность тонула в какофонии разгневанных голосов.       Члены Парламента, преимущественно облачённые в дорогостоящие костюмы – безупречно скроенные тёмные пиджаки, шелковистые галстуки и начищенные до зеркального блеска туфли, – занимали свои места, но их поведение было далеко от парламентской учтивости. Лишь немногие консерваторы, в основном почтенные волшебники преклонных лет, выделялись бархатными мантиями с вышитыми гербами. Они перекрикивали друг друга, вели громкие беседы и демонстративно качали головами, заглушая выступающего. Их голоса сливались в презрительный гул, а на лицах застыла откровенная насмешка.       На трибуне возвышался человек в самой скромной одежде среди присутствующих: поношенный тёмный пиджак, серые брюки со складками и старый шарф, небрежно обернутый вокруг шеи. Его голос, усиленный зачарованным микрофоном с заклинанием «Сонорус», с трудом пробивался сквозь оглушительный шум. Он говорил быстро, с пылом, сжимая в руках исписанный мелким почерком пергамент. — Рабочие магических фабрик Дорсета влачат жалкое существование! Двенадцатичасовые смены без передышки, нищенские зарплаты, едва покрывающие расходы на пропитание, и полное отсутствие защитных чар на опасных механизмах! Только за минувший месяц зарегистрировано три инцидента выхода магии из-под контроля: один рабочий лишился руки на производстве одноразовых палочек, другой получил чудовищные ожоги от проклятого пламени, а третий… третий погиб из-за неисправного котла!       Ропот в зале усилился, и один из депутатов в тёмно-синем костюме с золотыми запонками поднялся, его голос прозвучал с ледяной иронией: — Если эти труженики не способны совладать с магией, быть может, им стоит задуматься о своей квалификации, а не требовать от нас новых законов! — провозгласил он, и его сторонники одобрительно закивали, некоторые даже разразились аплодисментами. — Эти происшествия – следствие их собственной халатности! Мы не можем бесконечно субсидировать тех, кто не желает повышать производительность! Экономика волшебного мира не выдержит подобного бремени!       Выступающий сжал кулаки, его лицо побагровело от ярости, но он не отступил, вновь повышая тон: — Это не их вина, а наша! Мы обязаны обеспечить безопасность! В Ланкашире детей эксплуатируют на фабриках с десяти лет, и я лично видел, как девочка лишилась пальцев из-за незащищённого заклинательного пресса! Это тоже их безответственность?       Гул в зале превратился в оглушительный рёв: депутаты застучали кулаками по скамьям, выкрикивая протесты и перебивая друг друга. Один из них, в мантии с серебряной нитью, вскочил и громогласно заявил: — Наше вмешательство лишь подорвёт дисциплину на мануфактурах! Если мы начнём потакать каждому недовольному, мы разрушим порядок, который создавался веками! — Мы не благотворительная организация! Пусть рабочие урегулируют свои вопросы с работодателями, а не перекладывают их на плечи государства! Мы и так позволили им два десятилетия назад создать профсоюзы для защиты своих интересов перед нашими промышленниками!       Председатель, восседавший на возвышении в строгом костюме с серебряным значком, ударил молотком по столу, пытаясь восстановить тишину, но его голос потонул в общем гаме. Оратор стоял на трибуне, его плечи содрогались от напряжения, но он не сдавался, продолжая говорить, даже когда его слова уже никто не воспринимал. Зал превратился в арену, где голос одиночки растворялся в высокомерии большинства.       Депутат завершил свою речь, его голос дрогнул на последнем слове, но он гордо вскинул голову, расправив плечи. Сжав пергамент в руке, он решительно покинул трибуну и направился к скамьям оппозиции на противоположной стороне зала. Его шаги эхом отозвались в наступившей на мгновение тишине, но стоило ему занять место, как шум возобновился: депутаты с другой стороны продолжали переговариваться, бросая язвительные взгляды и презрительно качая головами.       Председатель, он же спикер Палаты Общин, вновь ударил молотком, на этот раз с большей силой. Его голос, усиленный магией, прокатился по залу, заглушая гомон. — Тишина! Прошу тишины, господа! Мы переходим к следующему пункту повестки! Постепенно шум стих, хотя недовольное ворчание ещё доносилось с некоторых мест. Спикер поправил пенсне, его лицо оставалось суровым, но беспристрастным. Он взял свиток и начал говорить: — Следующий вопрос касается деятельности комиссии по делу принца, — объявил он. — На данный момент комиссия не смогла установить виновного в инциденте. Расследование продолжается, однако, как сообщается, улик недостаточно для предъявления обвинения.       По залу пронёсся тихий шёпот обсуждений, но спикер поднял руку, призывая к молчанию, и продолжил: — Также у нас есть послание от министра образования, который выражает серьёзную обеспокоенность ситуацией с обучением в Хогвартсе. — Он развернул ещё один пергамент и начал зачитывать: — «Школа, веками служившая эталоном магического образования, ныне переживает кризис дисциплины и безопасности. Инциденты с участием студентов, а также неспособность руководства оперативно реагировать на угрозы ставят под сомнение качество подготовки юных волшебников. Министерство настаивает на более тщательном контроле».       Письмо министра вызвало новую волну перешёптываний, особенно среди парламентариев в дорогих костюмах. Спикер свернул свиток и обвёл зал взглядом, прежде чем объявить: — Слово предоставляется следующему оратору.       На трибуну поднялся депутат-консерватор, молодой мужчина в безупречном чёрном костюме. Он поправил манжеты, бросил мимолётный взгляд на скамьи оппозиции, где сидел предыдущий выступающий, и начал свою речь: — Господа, то, что происходит в Хогвартсе, — это не просто отдельные случаи, а системный кризис нашего образования, — начал он, выдерживая паузу для усиления эффекта. — Школа, которая должна быть цитаделью традиций и порядка, превратилась в очаг хаоса. Учащиеся подвергаются опасности, а руководство — и я не стану называть имён — демонстрирует полную некомпетентность. Можем ли мы говорить о будущем магического мира, если доверяем обучение нового поколения тем, кто не способен обеспечить элементарную безопасность?       Его слова встретили одобрительный гул со стороны его соратников, некоторые депутаты даже поднялись, аплодируя. Он не упомянул Дамблдора напрямую, но намёк был очевиден, и зал это уловил: кто-то из оппозиции нахмурился, а кто-то из консерваторов усмехнулся, явно поддерживая обвинение. Депутат продолжил, его голос звучал ещё увереннее: — Мы не можем закрывать на это глаза. Если Хогвартс не вернётся к строгим стандартам, которые сделали его великим, мы рискуем потерять целое поколение волшебников. Парламент обязан предоставить правительству полномочия для взятия ситуации под контроль.       Один из депутатов, сидевший ближе к центру, резко встал, его лицо выражало напряжение и решимость. Он поднял руку, требуя слова, и его голос, усиленный магией, раскатился по залу: — Господин спикер, оппозиция требует права на ответ!       Спикер Палаты Общин, восседавший на возвышении, кивнул, его лицо оставалось непроницаемым. Он ударил молотком, призывая к тишине, и объявил: — Слово предоставляется представителю оппозиции Его Величества.       На трибуну поднялся мужчина средних лет, ничем не примечательной внешности: тёмный костюм, слегка помятый, но чистый, и простые очки. Поседевшие волосы были аккуратно зачёсаны назад, а в руках он держал несколько свитков пергамента. Он обвёл зал взглядом, задержавшись на скамьях своих политических противников, и начал говорить, его голос, усиленный «Сонорусом», звучал твёрдо, но с оттенком усталости. — Господа, проблема, о которой мы говорим, простирается далеко за пределы Хогвартса, — начал он, сделав паузу, чтобы его слова достигли каждого слушателя. — Да, Хогвартс – выдающаяся школа, но она доступна лишь избранным. А что делать простым волшебникам? В нашей стране практически отсутствуют учебные заведения для тех, кто не может позволить себе дорогостоящее образование. Большинство детей из рабочих семей остаются без магии, потому что у них нет ни средств, ни возможностей учиться! Мы создаём общество, где магия – это привилегия элиты, а не неотъемлемое право каждого волшебника!       Едва он закончил фразу, как зал взорвался негодующим гулом. Депутаты в дорогих костюмах принялись его освистывать, их голоса слились в какофонию возмущения. Один из них вскочил и прокричал: — Коммунист! Хочет раздать всё бесплатно, как маглам! — Социалистический бред! Магия – не для всех, и никогда ею не была! Пусть учатся работать, а не требуют равенства! — Мы не позволим создать здесь вторую магическую Россию!       Оскорбления сыпались со всех сторон: «Радикал!», «Популист!», «Предатель традиций!» — выкрикивали депутаты, некоторые даже стучали ногами, пытаясь заглушить оратора. Но мужчина на трибуне не дрогнул. Он сжал кулаки, его лицо покраснело, но он продолжал, повышая голос: — Можете кричать сколько угодно, но истина в том, что мы сами роем пропасть между волшебниками! Если мы не обеспечим всем детям равный доступ к образованию, мы потеряем не только их талант, но и будущее нашего мира! Хогвартс не виноват – виновата система, которую вы так рьяно отстаиваете! Вы готовы защищать одного привилегированного ученика, но презираете тысячи обездоленных детей!       Зал утонул в криках, и его последние слова почти никто не расслышал. Депутаты правящей Консервативной партии продолжали выкрикивать ругательства, а некоторые из оппозиции пытались перекричать их в ответ, но безуспешно. Спикер несколько раз ударил молотком, но восстановить порядок не удалось. Выступающий закончил свою речь, бросил тяжёлый взгляд на скамьи противников и вернулся на своё место.       Стало очевидно, что дебаты зашли в тупик. Зал оставался расколот: одна сторона осыпала другую насмешками, а та отвечала не менее яростно. Никакого решения принято не было, и вопрос о Хогвартсе, как и о положении простых волшебников, повис в воздухе, погребённый под лавиной бесконечных споров и взаимных обвинений. Спустя час депутаты начали покидать зал, не прекращая горячо обсуждать услышанное.       Вечер окутал Лондон, и Даунинг-стрит, 10, резиденция магического премьер-министра, погрузилась в мягкое сияние фонарей. В одном из кабинетов, отделанном тёмным деревом, с тяжёлыми изумрудными портьерами и массивным камином, где весело потрескивал огонь, собрались четверо мужчин. Атмосфера была напряжённой, но сдержанной, а воздух пропитался ароматом дорогого виски и старинных фолиантов, расставленных на полках вдоль стен.       Дверь кабинета приоткрылась, и вошёл молодой человек – тот самый депутат-консерватор, выступавший в Парламенте. Его осанка оставалась прямой, но в глазах читалась усталость после насыщенного дня. Один из мужчин, высокий и худощавый, с волевым лицом и короткой сединой, поднялся из кресла у камина. Это был Бартемиус Крауч-старший, министр внутренних дел. Он шагнул навстречу вошедшему и дружески положил руку ему на плечо. — Барти, сын, ты выглядишь измотанным, — произнёс он, внимательно оглядывая юношу. — Как прошли прения в Палате Общин?       Барти Крауч-младший слабо улыбнулся, пожав руку отца, и кивнул остальным присутствующим. В комнате находились ещё трое: Виктор Шафик, министр образования, с тёмной бородой и проницательным взглядом; Люциус Малфой, лорд-канцлер, чьи длинные светлые волосы были собраны в безупречный хвост, а холодные серые глаза следили за каждым движением; и премьер-министр Реджинальд Шорт, мужчина среднего роста с сероватыми глазами, слегка сутулый, с редеющими тёмными волосами и мягкими чертами лица. Последний сидел за внушительным столом, держа бокал виски, и его поза выражала скорее настороженность, чем уверенность. Министр образования, расположившийся ближе к окну, подался вперёд. — Да, Барти, поведай, как всё прошло? Реформисты снова подняли бучу? — спросил он, постукивая пальцами по подлокотнику кресла. — Небось опять твердили про «равенство» и «доступность магии для всех»? — процедил лорд-канцлер. — Именно так! — выпалил Крауч-младший. — Мы подняли вопрос о кризисе в Хогвартсе, я указал на некомпетентность руководства школы в решении проблем, прозрачно намекнув на Дамблдора, как вы и советовали. Наша фракция меня поддержала, но этот проклятый Хезльринг и его грязные социалисты из оппозиции тут же взбеленились! Один из них начал нести околесицу, будто корень проблемы не в Хогвартсе, а в самой системе образования! Дескать, у нас нет школ для простолюдинов, и магия стала уделом избранных. Как будто эти грязнокровки имеют право на магию!       Лишь немногие заметили недовольный взгляд Бартемиуса-старшего, когда его сын употребил оскорбительное слово в адрес волшебников магловского происхождения. Премьер-министр откашлялся, прерывая пыл молодого депутата, и, подавшись вперёд, сделал глоток виски, произнеся мягким и неуверенным тоном: — Всё те же… э-э… сказки, верно? И как отреагировали наши парламентарии? — Мы пытались их утихомирить. Но Хезльринг продолжал кричать.       Лёгкая усмешка тронула губы лорда-канцлера, но его глаза оставались холодными, а пальцы неторопливо постукивали по рукаву, выдавая скрытую расчётливость. — Как предсказуемо, — протянул он, его голос был бархатным, но с еле уловимой язвительностью. — Эти идеалисты никогда не поймут. — Хорошо, Барти. Ты справился, — сказал отец депутата, его тон не терпел возражений. —       Теперь иди, отдохни. Завтра жду от тебя доклад о голосовании по новому закону о рабочем времени на фабриках.       Крауч-младший кивнул, его лицо всё ещё пылало негодованием, но он подчинился, коротко поклонившись собравшимся, и покинул кабинет, тихо прикрыв за собой дверь. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Лорд-канцлер медленно откинулся в кресле, сцепив пальцы, а его холодные серые глаза сузились, выражая глубокую задумчивость.       Министр внутренних дел, застывший у окна, резко обернулся, его испитое лицо исказила гримаса ярости. — Меня куда больше тревожит сам факт проникновения этого лейбориста в Парламент! Как мы могли допустить, чтобы этот выскочка из низов проскользнул в избирательные списки вместе с Партией Реформ? — отрезал он, его глаза метали молнии. — Этот Хезльринг осмеливается рассуждать о несправедливости системы, будто имеет право бросать тень на нас! Мы и наши предки веками возводили этот порядок, а теперь какой-то плебей пытается разрушить его своими популистскими речами о равенстве!       Премьер-министр, съёжившийся за своим массивным столом, нервно скользил взглядом по лицам собравшихся. Он откашлялся, пытаясь придать дрожащему голосу уверенности, но попытка вышла жалкой. — Э-э… может быть, стоит просто… усилить давление на оппозицию? — робко предложил он, ища поддержки у лорда-канцлера, но тут же опустил взгляд, беспокойно теребя край своего рукава.       Министр образования, притаившийся в полумраке угла, слегка подался вперёд, его тёмная борода едва заметно дрогнула, когда он заговорил. — Давление, безусловно, один из вариантов, — пробормотал он, задумчиво поглаживая бороду. — Но нам следует действовать осмотрительно. Хезльринг и его последователи набирают влияние среди простого люда. Чрезмерное давление может обернуться против нас бумерангом. — Это возвращает нас к вопросу безопасности, — проговорил Малфой, сузив и без того холодные глаза. — Барти, какова ситуация с охраной границ? — Полностью под контролем, — отрезал министр внутренних дел. — Я лично усилил патрулирование всех ключевых магических порталов Великобритании: «Дырявый Котёл», правительственные здания в Лондоне, Эдинбурге и Бристоле. В «Котле» несут службу мои лучшие авроры, а здания укреплены дополнительными защитными чарами. Никто не покинет страну без нашего ведома, и ни один чужак не проникнет внутрь без тщательной проверки.       Однако тревожная тень скользнула по лицу министра, обычно отличавшегося ледяным спокойствием. — Хотя… должен признать, за последние полгода около трёх тысяч волшебников всё же покинули страну. Все они – магглорождённые. Бежали в свой мир, к маглам. Правительство Джона Мейджора уже объявило их в розыск по нашим каналам – их найдут и вернут, но сам факт… это недопустимая утечка.       Это известие не стало громом среди ясного неба, скорее неприятным подтверждением давно назревавшей проблемы. Правительство всегда бдительно охраняло границы, препятствуя возвращению магглорождённых в их прежний мир. Опасения вызывала не столько вероятность разглашения магических секретов маглам – их правительства быстро изолировали подобных «фантазёров» в желтых домах. Настоящий страх заключался в потере контроля над этими волшебниками, в их потенциальной консолидации или переходе на сторону враждебного Великобритании Советского Магического Союза, который не преминул бы использовать их в своей пропаганде о варварстве западных магов, а также латиноамериканских стран, питавших давнюю неприязнь к бывшим колонизаторам. К тому же, утечка ценной рабочей силы могла негативно отразиться на предприятиях, принадлежавших влиятельной части Консервативной партии. — Это тревожная тенденция, Барти, — медленно произнёс Малфой. — Если магглорождённые бегут, значит, кто-то помогает им обходить наши защитные рубежи. Необходимо усилить контроль. Проверить все магические выходы и пограничные зоны на предмет брешей. И… — он сделал паузу, его взгляд стал ещё пронзительнее, — следует пристально изучить наших графов и лидеров региональных советов. Кто-то из них мог открыть эти тайные проходы для беглецов. Мы не можем недооценивать предателей в наших рядах.       Все взгляды обратились к Шорту. — Э-э… да, это… разумная мера, — пробормотал премьер-министр, бросив мимолётный взгляд на лорда-канцлера, словно ожидая дальнейших указаний. — Согласен с Люциусом, — поддержал Шафик. — Если мы не ликвидируем эти бреши, оппозиция использует беглецов как доказательство нашей беспомощности. И… проверьте антиаппарационные чары, Бартемиус. Вдруг в одном из округов кто-то сознательно ослабил контроль?       Бартемиус Крауч коротко кивнул и опустился в свободное кресло. — Я займусь этим лично. Расследование начнётся уже завтра. Если кто-то из лордов-лейтенантов или членов графских советов окажется причастен, они пожалеют о своём рождении.       Все немного расслабились. Ситуация не критичная, за месяц-два они успокоят общественность. А после можно будет уже планомерно готовиться к выборам 1997 года. Хоть Партия Реформ становится всё более популярной среди британцев, а в Уэльсе местные тред-юнионы стали уже собирать средства для своих кандидатов, но законы все ещё ограничивают в избирательном праве магглорожденных и приравнивании голоса чистокровного к десяти голосам полукровок позволяло Консервативной партии удерживать большинство в парламенте. А даже, если реформисты и лейбористы смогут взять большинство… Консерваторы никогда не ограничивали в полномочиях королевскую власть и могли обратиться за помощью к своему монарху. — А… э-э… что нам делать с делом принца? — спросил Шорт. — Король ждёт от нас отчёта, и… он не недоволен задержками в процессе. — Сообщи королю, что мы держим ситуацию под контролем, — сказал министр внутренних дел. — Мы постоянно получаем сообщения о том, что происходит в замке, и виновный будет найден. Пусть Его Величество знает, что мы не допустим, чтобы это дело осталось нераскрытым.       Это, казалось, удовлетворило премьер-министра. Он поднялся и, бросив ещё один неуверенный взгляд на присутствующих, направился к двери. — Хорошо… я… я передам, — пробормотал он, тихо закрывая за собой дверь. Как только шаги премьер-министра затихли в коридоре, лорд-канцлер презрительно фыркнул, его холодные серые глаза сверкнули насмешкой. — Какое ничтожество, — протянул он, его губы искривились в едва заметной усмешке. — Но, должен признать, нам повезло, что он — лицо правительства. Пусть принимает все удары на себя, пока у нас развязаны руки. — Именно так, — кивнул Шафт. — Пока Шорт отвлекает внимание, мы можем сосредоточиться на том, что действительно важно. — Есть ещё одна проблема, — сказал Крауч, обводя взглядом оставшихся. — Число забастовок в стране растёт. Рабочие на магических фабриках в Дорсете и Ланкашире отказываются выходить на смены, требуют повышения зарплат и улучшения условий. Если это продолжится, мы можем столкнуться с серьёзными перебоями в производстве.       Это уже стало привычной новостью. Последние десять лет люди стали наиболее активными. Но правительство предпочитало действовать по старинке как и пятьдесят лет назад – репрессиями и ограничениями. Если ещё сто лет назад, когда рабочий класс в магической Великобритании только зарождался все выступления быстро подавлялись, то теперь полицейскому корпусу приходилось сталкиваться со все большей массой протестующих. — Если ситуация выйдет из-под контроля, тебе стоит обратиться к своему старшему брату, Барти, — подумав, сказал Малфой. — Министр обороны сможет быстро привести рабочих в чувство. А Шорт… — он слегка усмехнулся, — Шорт подпишет любой указ о применении вооружённых сил, если мы его прижмём. У него не хватит духу возразить.       Министр внутренних дел коротко кивнул. Он ничего не ответил, лишь плотнее сжал губы от недовольства, что придется встретиться со старшим братом. Они просидели в кабинете ещё около часа, обсуждая детали и возможные шаги, пока за окнами не стало совсем темно. Наконец, разговор подошёл к концу. Лорд-канцлер поднялся первым и он бросил последний холодный взгляд на остальных. — На этом всё, господа. Встретимся завтра на заседании кабинета. 25 ноября       Утро следующего дня выдалось хмурым, и промозглый лондонский воздух пробирался сквозь толстые каменные стены старинного особняка на Пэлл-Мэлл, где находился кабинет Иана Крауча, герцога Файфа и министра обороны магической Великобритании. Комната была пропитана духом старой аристократии: тёмные дубовые панели от пола до потолка, покрытые резьбой с изображением геральдических символов, отбрасывали длинные тени в тусклом свете камина, где лениво потрескивали дрова. Массивный письменный стол, заваленный свитками, картами и чернильницами, стоял у окна, за которым виднелись серые очертания города, окутанного густым туманом. На стенах висели портреты предков Краучей, их суровые лица словно следили за каждым движением, а в воздухе витал запах старой кожи и воска от свечей, которые горели в бронзовых канделябрах, добавляя тепла в холодное утро. Иан, старший из братьев Крауч, сидел за столом, его грузная фигура утопала в широком кожаном кресле, а водянистые голубые глаза нервно перебегали от бумаг к двери; его пальцы то и дело теребили серебряную цепочку часов, выдавая внутреннее беспокойство.       Дверь отворилась и в кабинет вошёл Бартемиус Крауч-старший. На лице читалась привычная решимость, но он сдерживал эмоции, внимательно оглядывая брата. Подойдя к столу, он сложил руки за спиной и заговорил: — Доброе утро, брат. — Здравствуй, Барти. Рад видеть тебя. Заседание вроде только через… Что-то случилось? Бартемиус подошел к столу и положил пачку бумаг с отчетами отделов полиции северной Англии. — Иан, нам нужно обсудить рабочее движение на севере. Забастовки в Дорсете и Ланкашире набирают обороты. Рабочие требуют повышения зарплат и улучшения условий. Если мы не вмешаемся, это может перекинуться на другие регионы. Нам нужна помощь армии при необходимости, в северных графствах нужно увеличить количество гарнизонных войск.       Герцог Файф поднял взгляд, его лицо побледнело, а пальцы замерли на цепочке. Он откашлялся, но голос всё равно прозвучал тонко, с дрожащими нотками, выдавая его слабость и страх перед любым риском. — Барти… ты же знаешь, я… я не могу просто так ввести войска, — начал он, его глаза забегали от брата к бумагам на столе. — Это против закона! Если я отдам такой приказ, меня снимут с должности, и… и король будет недоволен! Мы не можем так рисковать, ты же понимаешь!       Лицо Барти оставалось суровым, но в глазах загорелся ледяной огонь — глубокое чувство несправедливости, которое может испытывать лишь человек, привыкший к власти и ответственности. Мысль, что его старший брат, это жалкое подобие аристократа, унаследовал титул герцога Файфа только потому, что родился первым, была для него оскорблением. Такой человек, слабый, трусливый, неспособный принять решение, не заслуживал ни титула, ни поста министра обороны — должности, требующей твёрдости и решимости, которых у Иана никогда не было. — Против закона? — медленно переспросил Бартемиус, его голос стал тише, но в нём появилась стальная нотка, от которой воздух в комнате, казалось, стал тяжелее. Он наклонился вперёд, опираясь руками о край стола, и посмотрел на брата с холодной яростью, которая не требовала крика, чтобы быть ощутимой. — А что ты скажешь, когда забастовки перекинутся на весь север, Иан? Когда рабочие начнут бунтовать? Ты будешь прятаться за законом, который уже будет уничтожен? Пока порядок, который наш отец и деды строили рухнет? Я редко прошу тебя о помощи, но сейчас, ты нужен не только мне, а всей стране. И я не приму отказ!       Все в правительстве знали на что стоит надавать при общении с министром. Несмотря на свою слабохарактерность, у герцога были обострены чуства гордыни. Когда ему дают понять, что он нужен кому-то, тем более стране, он быстро тает и готов выполнить любую просьбу, чтобы потом получить благодарность. — Я… я помогу, Барти, но только если премьер-министр и король одобрят это, — промямлил он, опустив взгляд к бумагам, словно они могли его защитить. — Без их разрешения я не могу рисковать. Ты же понимаешь…       Бартемиус выпрямился, глубоко вдыхая, а в груди бушевал гнев, смешанный с горьким разочарованием. Он не ответил сразу, лишь бросил на брата тяжёлый взгляд, в котором читалось всё: и презрение к его слабости, и осознание того, что рассчитывать на Иана — всё равно что полагаться на треснувшую трость. Наконец, он коротко кивнул: — Хорошо. Но не думай, что это снимает с тебя ответственность. Я ожидаю, что ты сделаешь, что должно, если придёт время.       Иан, всё ещё бледный, поднял взгляд, и на его лице мелькнула слабая, неуверенная улыбка. Он попытался сменить тему. — Барти, прежде чем ты уйдёшь, не хотите ли с сыном приехать в поместье на выходные? Посидели бы, поговорили, может даже сходим на охоту.       Уже планировавший выйти из кабинета Барти остановился у двери и обернулся к брату, посмотрев на него с равнодушием, и его голос прозвучал сухо, без намёка на тёплые чувства. — Я подумаю, — бросил он, и, не добавив больше ни слова, вышел из кабинета.       Холодный воздух обжигал лицо, но Бартемиус Крауч-старший, покинув особняк брата, решил не возвращаться сразу в тепло дома правительства через камин. Вместо этого он направился к ближайшей зоне аппарации пешком, его шаги оставляли чёткие следы на свежем снегу на мостовой. Ему нужно было время, чтобы обдумать разговор с Ианом, и морозный воздух помогал привести мысли в порядок. Снег медленно падал на улицы Лондона, укрывая дороги и крыши тонким белым покрывалом, которое приглушало звуки города, делая их мягче. Министру нужно было время, чтобы обдумать разговор с Ианом, и морозный воздух помогал привести мысли в порядок.       Этот идиот всё может провалить. В последние годы Партия Реформ, созданная каким-то выскочкой-юристом, активно набирала сторонников как среди простого люда, так и среди либеральных аристократов. И их требования становились всё более радикальными, требуя чуть ли не всеобщего равного избирательного права. Так ещё и эти дряные магглорожденные, которые незаконно пересекали границы магического и маггловского миров, стали приносить из последнего эти ужасные идеи социализма и коммунизма. В Восточной Европе события вообше приняли катастрофические последствия, когда волшебники стали адаптировать эту идеологию под реалии волшебного мира. А тридцать лет назад они смогли взять власть, что привело к кризису в самой Британии. Поток древесины, необходимой для изготовления волшебных палочек и метёл, прекрастился, британским магнатам пришлось переорентировать на внутренние ресурсы и закупать по более высокой цене сырье из Канады и Магических Штатов. И положение продолжалось ухудшаться.       И теперь эта зараза стала захватывать умы британских магов. Но немногие понимают опасность происходящего. Даже в правящей Консервативной и союзной ей Либеральной партиях смотрят на эти грозные дуновения как на легкий ветерок, которому подвластна лишь импульсивная молодежь. Предшественник Крауча на посту министра внутренних дел не уделил этому должное внимание и уже самому Барти пришлось добиваться увеличения финансирования МВД. Полиция действовала в режиме боевой готовности, выискивала возможные проломы в магическом барьере, отделявшем волшебников от магглов, а после начинались поиски тех, кто открыл порталы. Старались пресечь незаконную печать листовок и памфлетов. Были ещё и подозрения в иностранном влиянии и финансовой поддержке профсоюзов.       Барти решил сократить путь до аппарационной зоны через рабочий квартал. Заодно убедиться в том, что там всё спокойно. Иногда пролетарская молодежь переставала чувствовать крепкую руку закона. Необразованные детишки организовывались в банды и иногда совершали вылазки в благопристойные районы и нападали на законопослышных подданных короля. Обычно хватало небольшого рейда из трех-четырёх полицейских и ареста одного из них, а также взбучки родителям. После на несколько недель можно быть быть спокойным. Крауч хотел убедиться, что там нет нужны в новых патрулях. На него, волшебника с палочкой, эти беспалочковые кокни они могут только тявкать. Но надежды министра были быстро разрушены.       Вокруг рабочего квартала, где теснились низкие кирпичные дома с закопчёнными окнами, выстроились кордоны полицейских в тёмно-полицейской форме, их палочки были наготове, а лица — напряжёнными. За деревянными ограждениями собралась толпа, человек пятьдесят, не меньше — бедно одетые мужчины и женщины, некоторые с детьми, прижимающимися к их ногам, совсем маленьких матери и отцы прижимали к груди. Их голоса сливались в гул, полный отчаяния и гнева.       Подойдя ближе, Бартемиус заметил молодого констебля, стоявшего у одного из ограждений. Тот, увидев приближающегося министра, поспешно выпрямился и отдал честь. — Господин министр! — воскликнул он, его голос дрожал от нервозности. — Констебль Риверс, к вашим услугам! — Что здесь происходит?       Молодой полицейский сглотнул, его пальцы крепче сжали палочку, но он постарался ответить как можно чётче. — Спонтанный протест, сэр, — доложил он. — Эти люди… они требуют, чтобы их впустили в их дома. Утром их выселили за неуплату аренды, а они утверждают, что их лишили жилья незаконно. Мы пытаемся держать их под контролем, но… их всё больше.       Бартемиус шагнул к ограждению, его глаза сузились, когда он разглядел толпу. Мужчины в потёртых куртках и женщины в тонких шалях кричали, их голоса перекрывали друг друга: «Пустите нас домой!», «Это наш квартал!», «Мы не уйдём!». Некоторые держали самодельные плакаты, на которых корявыми буквами было написано: «Дайте нам работу, а не выселение!». Дети, закутанные в старые одеяла, жались к родителям, их лица были бледными от холода, а изо рта вырывались облачка пара. Один из мужчин, высокий и худой, с измождённым лицом, шагнул вперёд, его голос дрожал от ярости, когда он крикнул: — Мы не скот, чтобы нас выгонять на улицу! У нас дети! Где нам жить?       Взгляд Бартемиуса оставался холодным, его лицо не дрогнуло, но в груди зашевелилось раздражение. Он видел перед собой не людей, а угрозу порядку, который он так яростно защищал. Повернувшись к констеблю, он заговорил с раздражением. — Усильте кордоны. Если они попытаются прорваться, действуйте по протоколу. Я постараюсь разобраться.       Гул толпы становился всё громче, перекрывая даже констебля. Бартемиус обвёл взглядом протестующих. Он шагнул ближе к толпе и звонко, перекрывая крики людей, обратился к протестующим: — Назовите причину вашего недовольства, — потребовал он, обращаясь к высокому худому мужчине, который кричал громче всех.       Мужчина, с измождённым лицом и потёртой курткой, стиснул кулаки, его голос дрожал от ярости, но он ответил, глядя прямо на министра, несмотря на страх, который мелькнул в его глазах. — Нам подняли арендную плату в два раза! А когда мы не смогли заплатить, нас выгнали из домов, как собак! Впустили каких-то обанкротившихся банкиров и барона, а мы с семьями остались на улице! Где нам жить? — В рабочих кварталах есть жильё дешевле. Перебирайтесь туда и не нарушайте порядок. Разойдитесь, или вас заставят уйти силой.       Его слова вызвали новую волну криков, но на этот раз голоса женщин, державших детей, перекрыли всё. Одна из них, худая, с растрёпанными волосами и тонкой шалью на плечах, шагнула вперёд, её лицо пылало от гнева, а в глазах стояли слёзы. — Дешевле? — выкрикнула она, её голос дрожал от ярости и отчаяния. — Как нам там жить? Мы здесь живем как скот! Без водопровода, без отопления, в грязи! А там крысы живут прямо рядом с жильцами, а стены плесенью покрыты! Это же дома для безработных! У меня дети мёрзнут, а вы нам про дешёвое жильё говорите!       Другие женщины подхватили её слова, их голоса слились в отчаянный хор: «Где нам жить?», «Дети болеют!», «Это не жизнь!». Дети, закутанные в старые одеяла, начали плакать, их тонкие голоса добавляли трагизма в и без того напряжённую сцену. Но Бартемиус, казалось, не слышал их. Его лицо оставалось непроницаемым, а в глазах не было ни тени сочувствия — только холодное раздражение. Он повернулся к констеблю, который всё ещё стоял рядом, нервно сжимая палочку. — Я сказал, разойдитесь! — рявкнул он, его голос прогремел над толпой, заставив некоторых замолчать от страха. — Это последнее предупреждение. Если не подчинитесь, полиция применит силу.       Толпа затихла на мгновение, но в воздухе чувствовалось напряжение, готовое вот-вот взорваться. Протестующие переглядывались, некоторые мужчины сжимали кулаки, а женщины прижимали детей ближе к себе, их глаза были полны страха и гнева. Угроза Бартемиуса, прозвучавшая над заснеженной улицей, словно подожгла и без того накалённую атмосферу. Глаза протестующих вспыхнули яростью, и в толпе послышались гневные выкрики: «Не уйдём!», «Долой тиранов!». Один из мужчин, стоявший ближе к ограждению, нагнулся, подхватил с земли ком грязи, смешанной со снегом, и с силой швырнул его в сторону полицейских. За ним последовали другие — в воздух полетели камни, куски льда и комья земли, которые с глухим стуком ударялись о деревянные баррикады и тёмные мантии стражей порядка.       Констебль Риверс, стоявший рядом с министром, мгновенно шагнул вперёд, закрывая его собой. Он поднял руку, пытаясь защитить голову, но в этот момент тяжёлый булыжник угодил прямо в его каску, издав звонкий металлический звук. Констебль пошатнулся, его лицо исказилось от боли, но он устоял, сжимая палочку крепче.       Бартемиус, оставаясь за спиной констебля, сжал кулаки, его лицо потемнело от гнева. Он привык, что достаточно одного вида направленных палочек, чтобы толпа разбежалась, как стая напуганных птиц, — так было всегда, особенно с этими рабочими, которые, по его мнению, понимали только язык силы. Но сейчас что-то изменилось. Он шагнул вперёд, оттолкнув констебля в сторону, и его голос прогремел над улицей, полным властной ярости. — Разогнать их! Немедленно!       Полицейские, стоявшие вдоль кордона, тут же подняли палочки, и воздух наполнился вспышками заклинаний. Несколько оглушающих чар ударили в толпу, и трое рабочих — двое мужчин и женщина — рухнули на снег, их тела замерли, а изо рта всё ещё вырывались облачка пара. Но, к удивлению Крауча, остальные не побежали. Вместо этого несколько человек, обезумевших от гнева и отчаяния, с криками бросились к ограждениям, сбивая их с ног. Двое рабочих, крепкие мужчины с перекошенными от ярости лицами, прорвались к ближайшим полицейским и начали молотить их кулаками, не обращая внимания на палочки в их руках.       Стражи порядка быстро опомнились — ещё несколько заклинаний, и нападавшие упали на снег, оглушённые, их тела неподвижно лежали на холодной земле. Но в этот момент из толпы раздался резкий крик, и молодой парень, едва ли старше двадцати, с растрёпанными тёмными волосами и горящими глазами, подхватил с земли палочку, откатившуюся от одного из оглушённых полицейских. Его руки дрожали, но он направил её полицейских, его лицо было бледным, а голос дрожал от страха и решимости.       Толпа замерла, полицейские тоже остановились, их палочки всё ещё были наготове, но в их глазах мелькнула неуверенность. Бартемиус, стоявший чуть позади, сузил глаза, его лицо стало ещё более суровым. Впервые за долгое время он почувствовал, что ситуация выходит из-под контроля, и это разожгло в нём ещё огненную ярость.       Напряжение на заснеженной улице достигло предела. Констебль Риверс, всё ещё держась за ушибленную голову, шагнул вперёд, его палочка была направлена на молодого рабочего, который дрожащими руками сжимал украденное оружие. — Брось палочку! Сейчас же!       Но юноша, с бледным лицом и горящими глазами, не послушался. Его руки дрожали всё сильнее, но он, словно в отчаянной попытке защитить себя, выкрикнул первое заклинание, которое он скорее всего вычитал в одной из книжек, что поставляли на рынок, и которое пришло ему в голову, — его голос сорвался от страха. — Ступефай!       Из палочки вырвался слабый красный луч, который, к его собственному удивлению, попал в ногу ближайшему полицейскому. Он не целился, боялся, но под адреналином даже попал в небольшую цель, хотя хотел он явно угодить в голову или тело стража. Тот вскрикнул, схватившись за ногу, и рухнул на колени, его палочка выпала из рук и закатилась в снег. Толпа ахнула, а стоявший рядом с пострадавшим полицейский, молодой и горячий, потерял самообладание. Его лицо исказилось от ярости, и он, не раздумывая, направил палочку на юношу, выкрикнув заклинание, запрещённое даже для таких ситуаций. — Круцио! — рявкнул он, и яркий луч алого света ударил в молодого рабочего.       Парень закричал, его тело забилось в конвульсиях, он рухнул на снег, корчась от невыносимой боли, а его палочка выпала из рук. Но даже вопли мальчика были просто звуком по сравнению с тем, что случилось после.       Из толпы раздался душераздирающий крик — женщина, с растрёпанными волосами и слезами на щеках, бросилась к нему, и упала на колени рядом с юношей, пытаясь прикрыть его собой. — Прекратите! Это мой сын! Оставьте его!       Её голос срывался на плач, а руки отчаянно обнимали корчащегося парня. Но заклинание, всё ещё активное, перекинулось и на неё — её тело выгнулось от боли, и она закричала, её голос смешался с воплем сына, создавая ужасающий хор страдания.       Толпа рабочих, обезумевшая от ярости и ужаса, с рёвом бросилась на полицейских, сбивая ограждения. Мужчины и женщины, забыв про страх, кинулись вперёд, их кулаки молотили по тёмной униформе стражей порядка, а крики слились в оглушающий гул. Полицейские, оказавшиеся под ударом, начали отступать, отстреливаясь заклинаниями, но хаос нарастал с каждой секундой.       Двое сотрудников, стоявших ближе к Краучу, схватили его за локти. — Господин министр, нужно уходить! — крикнул один из них, его голос едва пробивался сквозь шум.       Они потянули Крауча назад, уводя его от эпицентра беспорядков, пока камни и комья грязи продолжали лететь в их сторону. Констебль Риверс, всё ещё стоявший у разрушенных ограждений, обернулся к своим подчинённым. Он поднял палочку, и его приказ прозвучал как приговор. — Используйте Аваду Кедавру! — крикнул он с отчаянием. — Остановить их любой ценой!       В тот же момент несколько зелёных лучей осветили заснеженную улицу, и крики ужаса смешались с воплями боли. Министр, которого уже уводили прочь, бросил последний взгляд на хаос. Десятки тел, мужчин, женщин и даже детей, бездыханно лежали на грязном снеге, кто-то из выживших поднял руки, показывая, что готов сдаться, но в них также уже летели убивающие проклятья. Остальные, пытаясь уберечь своих детей, убегали вглубь квартала и прятались в переулках.       Барти выдернул руки из хватки подчиненных и сам пошел дальше. Он терпеть не мог положения, когда он, министр внутренних дел Соединенного королевства выглядел слабыл. Потерев переносицу, он пытался прийти в себя после случившегося. Ситуация улажена, но он понимал, что его опасения подтверждаются. Если здесь, в Лондоне эти плебеи посмели оказать такое сопротивление власти, то страшно представить, что происходило на севере и в Южном Уэльсе. Сегодня, на заседании министров, он сообщит об этом и потребует, чтобы премьер-министр и его сопляк-брат приняли его план действий. А сейчас ему нужно кофе...