Дары Матери Слез

      Дамьяно стащил с головы наушники с видом повидавшей всякое и уставшей от жизни звезды. Пока Вик рассыпалась в восхищенных комментариях, Томас сунул в рот очередную сигаретку и сгорбился на табурете.       Иногда Итану казалось, что на коллег он смотрит через тонкое прозрачное стекло или же пленку, не позволяющую проникать всем звукам и всем краскам. Он был с ними, они славные, ему с ними хорошо — и все же порой ему приходилось себя в это «хорошо» вытаскивать за волосы.       А еще в отделяющей его от всех остальных пленке был встроен почти невидимый иронический чертенок, не позволяющий воспринимать все окружающее до конца серьезно. Мир большую часть времени казался Итану игрушечным, понарошечным, и чем старше он становился, тем больше сознательных усилий приходилось прикладывать, чтобы вписываться в условия игры мира.       — Аам! — Итан чуть вздрогнул, когда Дамьяно обнял его сзади и погладил по груди.       — Да-да, я тоже от тебя crazy, — усмехнулся он, прижав руку Дамьяно к своему животу. Игра. Это была их игра.       — Crrrrazy, — повторил Дамьяно, пародируя грассирующий выговор Итана. Все засмеялись.       Публика дура, частенько говаривал Мануэль Аньелли. Но это наша дура, добавлял он, полезная дура. И весело подсказывал, как и кому из них четверых лучше сегодня поиграть в пару. Помните, дети мои, с комической важностью изрекал Мануэль, — ваша публика это не только зеленая молодежь вроде вас самих, это и самая депрессивная категория, одинокие тетки средних лет. Юнцы сегодня визжат на ваших концертах, а завтра забудут — а вот те, кто ловит за хвост улетающую радость жизни, будут питаться вами, вашими историями и вашими играми еще очень и очень долго. А вы в свою очередь сможете кормиться ими.       Все вампиры, заключал Мануэль зловещим шепотом. Этот мир наполнен вампирами.       Итан всегда внимательно слушал Мануэля, и все, что тот говорил, всегда казалось ему и правильным, и разумным. И все же Итан ощущал, что не вполне вовлекается во всю ту бурную, пеструю и все менее выглядящую настоящей жизнь, которую с благословения Мануэля они ведут с времени победы в талант-шоу.       Его жизнь была игрой — когда в ней не было Уго.       Уго Криспе был художником, и привел его Мануэль, когда нужно было готовить сценографию их номера. И первое, что прорвалось сквозь пленку и показалось Итану совершенно настоящим — его голос. У Уго был хрипловатый низкий голос, не дающий себе труда быть громким. И этот голос был странно знаком Итану, ему все время казалось, что вот-вот он вспомнит ту фразу, которую уже слышал произнесенной этим тихим грудным голосом. В особенности обострялось это ощущение, когда Уго выговаривал его фамилию — всегда слегка неправильно, «Торкья» а не «Торкьо». Всегда с прибавлением «сеньор». И над манерой Уго адресоваться ко всем с прибавлением того самого «сеньор» никто не смеялся. В самом начале Дамьяно попробовал было позубоскалить — но был остановлен одним взглядом нездешних полупрозрачных берилловых глаз Уго.       Сценография была решена и выступление состоялось — но из жизни Итана Уго не исчез. Как-то само собой получилось, что они стали встречаться, чтобы просто гулять по улицам города и говорить, говорить, говорить. Итан не мог сказать, кто же был инициатором этих прогулок, Уго или он сам, да и не слишком задавался этим вопросом. С Уго мир вокруг него наконец становился настоящим.       Уго все время рассказывал странные истории, и чтобы начать, ему требовался ничтожный толчок в виде маскарона на фасаде старого дома, выщербленного камня парапета или тени статуи знаменитого фонтана. Уго отталкивался от этой ничтожности и говорил — о старинном соборе, в полу которого был замурован его архитектор-дьяволопоклонник; о безумном скульпторе-альбиносе, заливавшем гипсом рты тех, кто приходил к нему снять слепок с лица; о знатной венецианке, на пари швырнувшей своего ребенка в Гранд Канал и после того, как влюбленный в нее герцог спас ее дитя, отравившейся, выполняя условие договора.       Итан слушал, затаив дыхание, и временами ему казалось, что Уго тает, растворяется в тех историях, которые рассказывает, что делая мир настоящим для Итана, он истаивает сам. И в то же время Уго словно поддразнивал его, поддерживая интерес и интригуя, насмешничая — хотя улыбки на лице Уго Итану не приводилось видеть никогда.       Юноша никак не мог понять, сколько же лет Уго. Иной раз тот казался лишь немногим старше самого Итана, а в следующее мгновение в неподвижном, живущем лишь глазами лице его проступала такая головокружительная древность, словно сами камни мостовых были юны в сравнении с ним.       А еще с Уго можно было не бояться следящих за порядком карабинеров, останавливающих в последнее время всех шатающихся праздно. Когда рядом был Уго, полицейские их обоих словно не замечали       Сегодня Уго ожидал на углу улочки, где располагалась их студия, и на вопрос, давно ли он ждет, лишь приподнял бровь. И снова мучительно знакомым был взгляд берилловых жутковато-прозрачных глаз Уго.       Они пошли по улочке, как и всегда, без особого плана, Уго слушал как Итан пересказывал события последних дней и все, что он думал в отношении этих событий, изредка вставлял вопросы — и юноша почти не заметил, как они дошли, потом доехали, а потом снова дошли до Площади Цветов.       Рынок, обычно суетящийся тут с утра, сейчас не работал, да и без того в это время дня он должен был давно закрыться, и площадь под памятником казненному здесь некогда философу была строга и гола, лишенная сейчас, в закрытом по случаю эпидемии городе, беззаботных туристов и просто гуляющих. Впрочем, и без эпидемии перед Уго люди всегда словно рассасывались, и получалось так, что он и Итан оказывались почти в пустоте. И шум огромного города вокруг них преврашался в отдаленный шорох и шелест.       — «От столетия, которое он предвидел, на том месте, где был зажжён костёр», — вслух прочел Итан написанное на пьедестале памятника.       — Его палачом и убийцей стал человек, обезумевший от любви и ревности, — проговорил Уго. — Молодой, богатый и красивый… к чему бы ему было доносить на бывшего доминиканского монаха.       Говоря это, Уго не отрывал взгляда от лица юноши, и Итану хотелось прикрыть глаза — взгляд Уго, казалось, скользил по его коже подобно лазерному лучу.       — Венецианцев всегда привозили сжигать в Рим, — добавил Уго. — Это добрая итальянская традиция.       — И Аристидо Торкья?       Наконец он это сказал. Но Уго словно не услышал, повернулся и медленно пошел в обход памятника. Медленно и размеренно, словно был не человеком, а бестелесным призраком.       — Ведь Аристидо Торкья тоже был сожжен здесь, — настойчиво повторил Итан, двинувшись вслед Уго. Тот не оборачивался, и Итану стало страшно.       — Аристидо Торкья был сожжен на Площади Цветов, — громко и отчетливо повторил он в третий раз, и перед глазами его вдруг возник зеленый школьный двор, и снова легла на плечо горячая легкая рука.       «Аристидо Торкья, как тогда читалось его прозвание, сожженный на Площади Цветов, был равно храбр, умен и прекрасен. Будь достоин своего имени».       — Но мое имя не Торкья, а Торкьо, — уже гораздо тише и неувереннее произнес Итан, когда Уго обернулся. Ему показалось, что лицо Уго возвращает себе телесность прямо сейчас, прямо на его глазах.       — Знаешь ли ты, что раньше, когда избирали папу, его трижды спрашивали «acceptasne electionem de te canonice factam in Summum Pontificem», — голос Уго звучал сейчас почти торжественно. На мгновение Итану захотелось оттолкнуть его и бежать, бежать что есть сил, подальше от этого пронизывающего до жути бериллового взгляда. — И только на третий раз он отвечал «ego accepto»? ***       Темные одинокие вечера были, конечно, много легче тех, что Джиджио помнил три года назад. Господи, мадонна, как он изводил себя тогда после всего, что высказывали фаны! «Предатель» было самым легким из того, что ему писали в инстаграмм, да и просто в лицо выкрикивали. Чего стоил тот матч с «Вероной», когда он бесстыдно расплакался в перерыве… Матч он, правда, достоял всухую.       Сейчас легче. Спокойнее. И все же в некоторые дни он снова включал навязший в зубах, долженствующий быть зажигательным «No pain, no gain» и делал под него кроссфитные упражнения, пока мышцы не начинали протестующе дрожать. А потом наскоро сполоснувшись в душе, отправлялся гулять по темным пустым улицам, слушая звук собственных шагов.       Несколько раз его останавливали карабинеры, но всякий раз удавалось убедить их, что вечерняя прогулка необходима ему не менее, чем выгул домашней собаке. Полицейские тоже любили футбол.       За время ограничения передвижений даже самые небезопасные кварталы стали почти безопасными. Джиджио шагал по узким пустым улочкам, мерял их шагами, смотрел как скользит по плохо освещенным глухим стенам его тень, то укорачиваясь, то удлиняясь, бледнея почти до невидимости и снова наливаясь густой чернотой.       В северном квартале, всегда навевающем на него смутный ужас, сейчас тоже было пусто и совсем, до странного тихо — пока эта оглушающая тишина не взорвалась возней и руганью.       Тени плясали на выгибающейся аркой стене большой подворотни, тени склонялись над упавшим, взлетали руки и ноги, слышались удары и стоны боли.       — Эй, там! — Джиджио не считал себя храбрецом и сам не ожидал, что бросится к подворотне.       Драчуном он тоже не был, но драться ему случалось, и не раз. И две раскрашенные панковского вида девки, и двое уродов, высокий лысый и маленький бородатый, сейчас едва не разлетались от его ударов. Высокому удалось достать его кастетом по ребрам, но удар пришелся вскользь. Высокий и бородатый кажутся ненастоящими в своем уродстве, у них нечистые лица, кожа в пупырях и ощеренные заостренные зубы; девки, раскрашенные, лохматые, в драных джинсах, истошно визжат пытаясь добраться до упавшего, которого прикрывает сейчас Джиджио.       Он не понимает, что произошло, но свет в подворотне стал ярче и противники его начали отползать, корчась и извиваясь, пока их не поглотила тьма неосвещенного двора.       Не дожидаясь, чем это все кончится, Джиджио вздернул лежащую хрупкую фигурку и потащил за собой, стремясь оказаться сейчас как можно дальше и от подворотни, и от тех, кто скрылся в ней.       Они остановились перевести дух на маленькой площади с фонтанчиком в центре, и тут только Джиджио разглядел своего спутника. Из-под грязно-зеленого капюшона худи на него сверкнули знакомые глаза, и все, что он смог проговорить — «Майе?..»       …Они познакомились три года назад в совсем другом городе. Было это прямо после матча с «Вероной», который он закончил словно в полусне, а потом сбежал ото всех, бродил по улицам, вот так же закрывшись капюшоном, и только старался не разреветься еще раз. В тот день он дал себе зарок никогда более не показывать никому своих слез. И сидя на парапете над каналом, он пил какую-то бурду, втягивая ее сквозь зубы, размазывая по нёбу. И все вокруг затихло и растворилось, как будто он был один во всем городе.       Пока рядом не появилась Майе. В первые мгновения она показалась Джиджио божественным видением — а может, просто плодом питья той самой бурды. Потом он не раз пытался восстановить в памяти ее облик, но вспоминалось все какими-то кусками — волосы, мягкие и блестящие, кажущиеся живыми, когда она перебирала их пальцами; пальцы с коротко обрезанными ногтями без лака, тонкие и гибкие как у музыканта, чуть вздернутая верхняя губа, будто девушка всякий раз готова была задать вопрос и всякий же раз от вопроса удерживалась. И самое главное — сияющие огромные глаза, в которых словно все время плескалось жидкое серебро.       Он не мог вспомнить, кто из них заговорил первым, помнилось только, что она слушала его очень внимательно, не пытаясь перебить, возразить. Он говорил тогда о фанах, о команде, о том, что устал, страшно устал от нападок, и почему ему так не везет. Ведь есть же клубы, где другая обстановка, где все дружат…       «-…например, в голландском «Аяксе» прошлых времен».       Она слушала захлебывающийся поток все с той же мягкой улыбкой.       — Аякс… я знала парня, которого так звали, — глаза ее стали почти прозрачными, будто наполнились влагой. — Мы встретились, когда его жестоко обманули и оскорбили. Он не хотел, чобы кто-либо видел его слезы — так же как ты сегодня.       Она замолчала, глядя на мутную грязную воду канала.       — Он умер.       — Что, умер потому что не хотел показывать слез? — Джиджио попытался сказать это легко и небрежно, но сам не ожидал, что голос его так предательски сядет.       Девушка подняла на него глаза, в которых сейчас светилось искреннее изумление.       — Нет, с чего ты взял? Просто умер. Все в конце концов умирают.       Они встречались потом еще несколько раз, всякий раз неожиданно, без договоренностей — она просто выходила из-за угла, словно ждала его. Но это не пугало, потому что только так с ней и должно быть, думал Джиджио.       Она была прекрасна — и далека, и у Джиджио даже мысли не возникало взять ее за руку или попытаться обнять, или еще как-то сократить расстояние между ними. Она была старше его, но временами Джиджио казалось, что она старше самых стен старинных домов, старше вод каналов и старше облаков над большим собором на центральной площади.       А потом Майе просто пропала, и только тут Джиджио понял, что совсем ничего о ней не знал, не знал, кто она и откуда, не знал даже ее фамилии.       И еще он понял, что больше ему не надо судорожно удерживаться от слез.       — Майе… ты… — заикаясь от волнения, проговорил Джиджио. Никогда раньше она не выглядела такой хрупкой и маленькой — она, которая всегда была взрослой и сильной.       — Идем, идем со мной. — Она была сейчас маленькой испуганной девочкой, которую ни в коем случае нельзя оставить одну. И ни в какой отель он ее сейчас не отпустит, где бы там она ни жила.       — Я тут учусь, — тихо проговорила Майе. — В музыкальной академии.       — К черту академию, идем, — Джиджио приобнял худенькие плечи и потянул девушку за собой.       — Джанлуиджи… — А он и забыл, оказывается, что Майе всегда звала его полным именем. А может, он и не называл ей сокращенного?       — Джиджио.       — Джиджио…       Подняла на него глаза, смотрит снизу вверх.       — Ты даже не знаешь во что ввязываешься.       — Идем, — повторил он в третий раз, и на лице Майе появилась восхищенная и растроганная улыбка. Почти материнская.       Всхлипнула тихо, без слез, и прижалась к его плечу, словно пытаясь спрятаться. Джиджио гладил те самые мягкие и будто живые волосы, сейчас спутанные и грязные, слипшиеся местами от крови.       — Теперь мне нужна твоя помощь, — сказала Майе.