Кровавые игры ночных пионеров

Данька остался абсолютно один в пустом концертном зале. Это одиночество убивало его изнутри. Он хотел просто сбежать, провалиться под землю. Хотел сделать все, чтобы просто исчезнуть из этого лагеря. Исчезнуть из этой жизни. Слёзы наворачивались на глаза, пока он стоял на пустой сцене. Вокруг было темно, светил лишь один прожектор над сценой и то, слишком тускло. Если кто-нибудь зайдёт, он не мог увидеть Данькины слез, Данькино печальное лицо, да и возможно самого Даньку. У пионера рухнул весь мир. Он надеялся что все будет взаимно, хотя понимал, что взаимности и быть не может, но все же, «Надежда умирает последней», так говорила Данькина бабушка и он очень надеялся на эти слова. Как теперь быть и что теперь делать Данька не понимал. Как он будет ходить убираться и будет ли вообще? Как спокойно смотреть на Гришу, ведь ему не избежать вожатого. Все это вертелось у Даньки в голове, но он хотел выкинуть все эти мысли, хотел просто отключиться от всего этого мира. Мир жесток, особенно для Даньки. Сейчас он прекрасно понимал Митю, которого сам только недавно осуждал за его действия, а теперь он был на его месте. Было больно, очень больно. Данька никогда еще не испытывал такой боли. За этот небольшой промежуток времени пионер влюбился по уши и теперь не знал как поступить. Сейчас у Даньки был лишь один выход — идти в отряд и лечь в свою кровать, он не хотел спать, он просто хотел лечь и разлагаться. Разлагаться, как труп в гробу. Данька медленным шагом направился на выход из концертного зала. Подойдя к выходу он отворил тяжелую дверь, на что та жалобно скрипнула. Все тем же медленным шагом он шёл в свой корпус. Дискотека ещё продолжалась, хотя по Данькиным расчетам уже должна была закончится. Около корпуса Даньку схватила за руку Катя:  — Ты чего ушёл? — спросила девушка.  — Голова болит. — отрезал Данька, выдернул свою руку из хватки Кати и направился в комнату. Данька улёгся на кровать не раздеваясь. В своих джинсах-варёнках и синей футболке-поло. Он снял только кепку Вовчика, которая сейчас казалась отвратительной и ужасно некрасивой, и положил ее на тумбочку рядом с кроватью соотрядника. Данька уже успел задремать, когда в комнату ввалились все пацаны. Энергия из них так и перла, никто не собирался спать, но когда к ним зашла Юля Петровна и прикрикнула на парней, чтобы вели себя тише, все сразу же улеглись по кроватям. После этого Данька никак не мог уснуть. Он ворочался на кровати, а голова его была забита мыслями о сегодняшнем поцелуе с Гришей. «Тупой, вот я тупой. — думал Данька. — Зачем я это сделал? Я испортил все, что можно было, но ведь Гриша сам говорил, что если любишь человека, скажи на прямую, вот я и сказал». Пионера не покидали эти мысли ни на минуту. Он думал как же можно исправить ситуацию, но так и не надумал ничего дельного. В голову приходили мысли о том, чтобы просто поговорить с вожатым, или наоборот, совершенно игнорировать его, даже если Гриша сам первый пойдёт на контакт. Данька думал об этом всю ночь напролёт. Уснул пионер только к утру. Начинало светать когда Данька наконец-то провалился в эту темноту сна. В это состояние, когда все, что было днём уже не важно. Когда ты отключаешься от всего. Тебе сняться разные картинки, истории, сюжеты совершенно не связанные с прошедшим днём. Данька любил спать, он любил отключаться от мира и не о чем не думать. Для него это было как книги. Когда он читал, то тоже отключался от мира и погружался совершенно в другую историю, в историю других людей, со сном все то же самое. Он отключался, погружался совершенно в другой мир, за это он и любил сон. На утро Данька проснулся совершенно не выспавшимся, с мешками под глазами и с таким видом, будто бы его кто-то побил ночью, а может так и было. Может Гриша уже рассказал всем о том, что Данька «голубой» и за это его ночью и побили, только он этого не чувствовал, на столько крепко спал. Эта история в голове Даньки звучала не очень правдоподобно и верить, если честно, в это не хотелось. Данька еле как поднялся со своей кровати и начал переодеваться в форму. Выстиранные Гришей вещи лежали аккуратно сложёнными на Данькиной тумбочке, пионер взял рубаху и галстук, как попало все это нацепил на себя и пошёл со всем своим отрядом в столовую. Данька плёлся в самом конце строя, один. Он не хотел ни с кем разговаривать и общаться, он хотел просто побыть в одиночестве. Пионер как обычно шёл и разглядывал природу вокруг себя. Только это спасало его от мыслей о вчерашнем вечере.  — Почему ты выглядишь таким уставшим? — вдруг спросил Митя, идущий впереди Даньки.  — Не выспался, а что? — огрызнулся пионер.  — Ничего, просто интересуюсь. — пожал плечами Митя. — Обычно ты всегда бодрый и весёлый.  — Ну сегодня не такой как видишь. — сухо ответил ему Данька.  — А почему с Гришей не общаешься? — с явным интересом спросил Митя. Даньку сразу же кольнул этот вопрос. Он с самого утра старался выбросить мысли о Грише из своей головы, а тут, этот прыщавый очкарик спросил у него про Гришу.  — Не хочу. — ответил ему так же сухо, как и в прошлый раз, Данька.  — Понятно. — выдохнул Митя и отвернулся от Даньки, закончив с расспросом. Сидя за столом и наблюдая как сверстники уплетают завтрак, Данька просто елозил ложкой по своей тарелке, не съев даже немного из своей порции. Чай стоял не тронутый, бутерброд с маслом уже не казался таким вкусным и аппетитным, а каша, которая и так была совершенно не вкусной, казалась ещё более отвратной. Данька сидел близко к вожатым и поэтому в их сторону даже ни разу не посмотрел. Просто не хотел но видеть Гришиного лица. Этот день Данька планировал провести полностью в одиночестве. Не собирался даже идти разбирать корпуса, которые раньше ходил разбирать с удовольствием, но только лишь потому, что с ним был Гриша. Сейчас же, ему даже не хотелось слышать этого имени. Он просто хотел забыть как зовут вожатого. Когда настало время заканчивать трапезу Данька первым вскочил со своего места и пошёл на выход из столовой.  — Ты почему не поел ничего? — крикнула ему Юля Петровна, но Данька даже не обернулся. Он не хотел придавать этому значения и даже не хотел общаться с Юлей Петровной. Пионер не стал ждать выхода своего отряда из столовой, он сразу направился в сторону корпуса. Быстрым и достаточно уверенным шагом он дошёл до корпуса и сразу пошёл в комнату. Сел на свою кровать и достав «Анну Каренину» Толстого, начал ее читать. Он перечитывал ее много раз, но этот был самым больным и грустным. Все в этой книге напоминало о Грише. Абсолютно все. Данька даже в один момент захотелось сделать то, что сделала с собой сама Анна, благо железная дорога находилась недалеко от лагеря, да и Данькиной пропажи никто бы и не заметил. Данька судорожно подорвался с кровати и направился в сторону той самой железной дороги. Его соотрядники к тому моменту ещё не пришли, поэтому убежать в тихую, так, чтобы никто не заметил, не составило огромного труда. Пионер вышел из лагеря без особых усилий. Сторожа на месте, к Данькиной радости, не оказалось и поэтому удалось прошмыгнуть незамеченным. Правда Данька понимал, что если вожатые заметят пропажу, то они могут сказать об этом Ольге Николаевне и когда он вернётся, если вернётся конечно, то ему будет несдобровать. Данька подошёл к железной дороге и сел недалеко от неё, смотря, как проносятся мимо поезда и какие в них едут счастливые люди. Наверное им хорошо, едут себе спокойно, кто-то отдыхать, кто-то по работе, а кто-то просто ради того, чтобы куда-нибудь уехать. Данька не представлял на сколько сейчас хорошо всем этим людям. Он знал только о себе, он знал что ему плохо, знал, что хочет закончить так же как и Анна в романе Толстого. Он не видел смысла жизни теперь уже не в чем. Парень представлял на сколько же это больно, лечь на рельсы в ожидании поезда, чтобы тот тебя просто переехал. Он представил как будут хрустеть его кости, представил ту боль, которую он ощутит когда поезд уже переедет его, сначала будет больно, но потом он перестанет ощущать всю боль, которая просто может быть в это жизни.  — Но все же на Грише моя жизнь не останавливается. — произнёс парень сам себе. — Конечно не останавливается. Гриша не последний в моей жизни, впереди все ещё обязательно будет хорошо. — с этими мыслями Данька пошёл обратно в лагерь и уже представлял на сколько сильно ему влетит. Он сидел около железной дороги минут тридцать, а может и час, он точно не считал времени и часов у него с собой не было, но он понимал, что за это время обнаружить пропажу и сообщить об этом в администрацию будет раз плюнуть. Он вернулся в лагерь. Сторожа по прежнему не было на своём месте и Данька все так же спокойно прошел на территорию лагеря. Лагерь не был окружён никакой суматохой и поэтому Данька сделал вывод, что его пропажу даже и не заметили, как он и предполагал. Пионер зашёл в корпус, затем в комнату мальчиков и опять плюхнулся на свою кровать, взял в руки книгу и начал читать. Все было спокойно, ребят в комнате не было, скорее всего они резвились где-то на улице. Вожатых в корпусе не было тоже, наверное были вместе с ребятами, но в этот момент в комнату залетела Юля Петровна.  — Семёнов! Ты где был? — начала кричать вожатая и Данька сразу понял, что его пропажу все-таки заметили.  — Гулял. — спокойно ответил он.  — Тебя не было полтора часа! — продолжала кричать вожатая. — Мы тут все на нервах, уже собирались к Николаевне идти!  — Так вы даже не ходили к ней? — удивился Данька.  — Нет конечно! Ты представляешь как нам влетело бы, если бы мы пришли к ней с новостью о том, что у нас пропал ребёнок? — более спокойным тоном говорила Юля Петровна.  — Представляю. — грустно выдохнул Данька.  — Гриша тут весь на нервах, переживает! — выпалила вожатая и тут Данька обомлел.  — Гриша? — удивленно спросил он.  — Гриша. — подтвердила вожатая. Данька приподнял брови.  — Ты почему ничего сегодня на завтраке не съел? — спросила Юля Петровна.  — Не хотел, не выспался. — ответил ей Данька и обратно упёрся глазами в книгу.  — Чтобы на обеде поел, понял? — пригрозила ему Юля Петровна.  — Понял. — выдохнул пионер. Как только вожатая вышла из комнаты, Данька погрузился в книжный мир. Он читал страницу за страницей не отвлекаясь совершенно ни на что. Его не смущали соотрядники, бегающие туда-сюда по одному, не смущали крики за окнами и иногда попадающий по стенкам корпуса мяч, которым, на площадке перед корпусом, играли в футбол ребята. Пионер был полностью погружён в книгу, он не думал ни о чем. Мысли о Грише больше не тревожили его голову, там были лишь мысли на счёт книги. Трагичная жизнь девушки задевала Даньку до глубины души. Он предполагал, что вполне может закончить так же, как и героиня романа Толстого, но совершенно этого не хотел, понимал, что жизнь одна и не стоит зацикливаться на одном печальном событии, произошедшем на данный момент. Таких событий ещё будет полно в жизни, будет и хуже и лучше, просто нужно ждать. Ждать, пока наступят лучшие времена, если они конечно наступят, и тогда уже точно все будет хорошо. Данька так и заснул с этими мыслями. Он просто провалился в сон. Время тихого часа ещё не настало, а пионер уже во всю спал на своей кровати. Наверное сказалось то, что Данька не выспался с утра и поэтому заснул сейчас. Было бы глупо ждать какого-то определенного времени что бы поспать, «Если сильно хочется, то можно прямо сейчас. — думал Данька и поступал он так, как думал». Проснулся он только тогда, когда прозвучал горн. Данька подскочил, подумав что проспал весь тихий час, но горн оповещал только о том, что тихий час начался. Пионер выдохнул. Он не собирался идти помогать Грише с уборкой корпусов, он просто был рад, что не проспал все, хоть и через десять минут он вырубился снова. Данька спал как убитый. Во сне он ворочался с боку-на-бок, но все же спал очень крепко. Данька всегда спал так, что его невозможно было разбудить, казалось даже танком. Его как будто точно убили или просто отрубили. Вылитый труп — лежал на кровати практически не двигаясь, только грудь его поднималась и опускалась, говоря о том, что Данька жив и что он дышит. Некоторые ребята на тихом часу совершенно не спали, лишь делали вид. Данька был не из таких, он очень любил дневной сон и отдавал ему особое предпочтение. Поспать днём — это как прийти домой после очень длительной прогулки и снять обувь. Ноги сразу чувствуют облегчение. Или как сходил в туалет после долгого желания сделать это. Дневной сон для пионера был точно таким же облегчением. Ему казалось что все подростки в его возрасте любят спать днём, но оказалось наоборот. Когда прозвучал горн, оповещающий о том, что пора вставать, Данька подскочил почти первым и быстренько построился. Обед у них был сразу после тихого часа, а Данька был очень голодным, так как ничего не поел на завтрак. В столовой подавали непонятный суп, похожий на лапшу, а на второе была картошка-пюре и небольшой кусок курицы. Данька съел все, что лежало на его половине стола, но так и не наелся. Его журчащий желудок говорил о том, что парню было бы хорошо ещё поесть, но есть было уже нечего. После обеда Данька не направился в корпус, где собирался провести весь день. Пионер пошёл в дом, про который ему рассказывал Гриша. Данька очень наделялся не встретить там вожатого, потому что он не хотел пересекаться с ним вообще. Гриша не вызывал у парня такого отвращения, просто было бы неприятно встретится с ним один на один. Им не о чем разговаривать, вся история их дружбы закончилась вчера, в концертном зале. Все общие темы будто испарились. Данька больше не хотел спрашивать у вожатого советы и тем более, пользоваться ими. Он воспользовался одним, вчера, и это закончилось слишком плачевно для него. Дойдя до этого домика, полностью погруженный в эти мысли, Данька Гришу там, к своему счастью, не обнаружил и поэтому спокойно зашёл в дом и уселся на кресло-качалку. Он взял в руки письмо, которое нашёл когда они были тут ещё с Гришей. Он много раз его перечитал, представлял с какими эмоциями пишет это старушка, представлял слёзы на ее глазах, а потом смерть. Быстрая смерть от пули немца. Данька встряхнул головой. Он хотел поскорее избавится от этих мыслей, не туда они его завели. Он ещё был готов думать о Грише, он уже смирился с этими мыслями, но думать о том, как умерла какая-то незнакомая ему бабушка он не хотел. Он провёл в этом доме достаточно много времени. Когда он из него вышел, на улице темнело, но до отбоя было давольно долго. Пионер опять не стал возвращаться в корпус, опасаясь встречи с Гришей. Он направился на теннисный корт. Конечно играть Даньке было не с кем, он просто хотел посидеть там и подумать. Подумать обо всем, о жизни, о поступке, который совершил вчера. Совершенно обо всем. Когда Данька пришёл на теннисный корт, как он и ожидал, людей там не было. Данька уселся по среди поля для большого тенниса и полностью погрузился в свои мысли. Он думал о том, как будут развиваться их отношения с Гришей дальше и будут ли они вообще развиваться. Что можно для этого сделать, хотя ситуация казалось абсолютно безвыходной. Думал о том, зачем он поцеловал вожатого, он же просто мог отстраниться от него. Зачем он вообще поехал в этот лагерь? Не поехал бы он сюда, ничего такого бы не было. Данька сидел так продолжительное время. Он часто погружался в свои мысли и достаточно сильно любил это делать. Он регулярно просто садился и думал. Все мысли, которые приходили ему в голову на этот момент он обдумывал. На улице уже окончательно стемнело. Горн на отбой давно прозвучал, но Даньке не очень хотелось идти в корпус. Там все его товарищи, вожатый, которого он даже видеть не хотел. Да что там видеть, Данька даже не хотел слышать имени этого вожатого. Все-таки пионеру пришлось идти обратно. Его начинало клонить в сон и он даже начинал клевать носом, пока сидел на поле. Вожатые его не искали, наверное поняли, что это бесполезно, что Данька сам придёт в корпус. Он не собирался сбегать или где-то прятаться. Он всегда был честным. Данька врал редко и только тогда, когда эта ложь шла ему на пользу. Дойдя до корпуса пионер быстро прошмыгнул мимо вожатской и быстренько зашёл в комнату. Быстро стянул с себя всю одежду и забрался под одеяло. Заснул Данька быстро. Очень быстро.