Короли разбитых слёз

      Длинное платье в пол с пышным низом цвета изумруда да элегантная шляпка в том, украшенная живыми белыми цветами. Немного скромных, но утончëнных украшений. Что может ещё больше красить женщину? Разве что прекрасное лицо, глядя на которое забываешь, как дышать.       Ярис бы бесчестно соврал, сказав, что всё выше перечисленное отсутствует у королевы Западной Четверти.       Великолепная Адейль, в прошлом милая Дейла, по красоте и изяществу ни в коем разе не уступала своему прославленному в высшем совете брату. И если Нортон считался Прекраснейшим Королём в истории, то Ярис с полной уверенностью мог назвать Адейль — Прекраснейшей из Королев. В конце-концов, двойняшки Огневы до неприличия похожи и в то же время вопиюще красивы. Одинаковый рост выше среднего, худое телосложение с узкими плечами и мягкими изгибами тела, сравнимыми с хрустальной вазой. Неотличимые черты лица, выдающие аристократичную породу, и пышные ресницы, так маняще смотрящиеся рядом с выразительными глазами цвета зелёного луга в летнем утреннем тумане. У Огневых сходились и не бросающиеся в глаза детали, как миниатюрные стопы, изящные щиколотки и тонкие кисти рук, даже несмотря на то, что Нортон был мужчиной.       Когда-то близнецы часто появлялись в идентичных нарядах, отличающихся фасоном — костюм для него и платье для неë. Каждый раз Чаклош краснел, как мальчишка, и неловко отводил взгляд, параллельно успокаивая участившееся дыхание.       Огневы казались королю Юга преступно красивыми. Их внешность поражала его, вызывала восхищение и даже некое подобие любви, такой, какую обычно люди испытывают к произведениям искусства. Эта влюблëнность в огневскую красоту проявлялась по отношению и к Адейль, и к Нортону. Однако, внутри король и королева были слишком разными.       Адейль поражала Чаклоша своей душой. Такая пустая и безликая на первый взгляд женщина была полна несгибаемых принципов, которые не смогли сломать ни Время, ни Судьба. Она много молчала, но ни на секунду не прекращала думать, что виднелось в еë взгляде. Ярису казалось, что даже двигалась Адейль по-особенному, будто была куклой, каждое движение которой тщательно продумывал актëр.       А Нортон был грязным.       В свободные периоды времени он делал ровно две вещи: пьянел и впадал в блуд. Были случаи, когда Чаклошу приходилось становиться свидетелем этих сцен: обнажëнный Нортон хохотал среди голых девиц и юношей, оглаживая их тела и поддаваясь под ответные ласки, отвлекаясь лишь на бокалы с вином и порошки. Ко всему прочему, Огнев был шумным. Не в значении яркой личности, а именно громким, назойливым и не дающим ни секунды отдохнуть от себя. Даже двигался король Запада совершенно не так, как его мудрая сестра, а резко, словно каждое телодвижение было выпадом хищника на добычу.       Временами Ярис ловил себя на мысли, что если бы не столь отвратный образ жизни и поведения, Нортон вполне мог бы влюбить его в себя, как делал это с множеством других людей. Хвала Эфларусу, этого не произошло.       Невероятная разница в характерах сыграла решающую во взаимоотношениях с Чаклошем. Адейль... Как же Ярису хотелось рассказать ей всë, что приходило ему в голову и что терзало душу! Всякий раз, как он говорил о чëм-то личном, она смотрела на него своим неповторимым взглядом, в котором сквозь туман читалось: «Говори сколько хочешь, я обдумаю каждое слово». Король Южной Четверти был готов признаться Огневой в каждом шаге и плане. С такой же настойчивостью он старался скрыть любую хоть на каплю важную информацию от Огнева. Чаклош не то, чтобы не доверял ему. Просто он знал Нортона ровно настолько, чтобы бояться показывать слабину рядом с ним.       От того именно Адейль Огнева была той единственный, кому Ярис мог открыть тайну происхождения Морфея Чаклоша.       Огнева всë знала, понимала. Потому сейчас и предстала перед ним во всей своей красе. Она беззвучно ожидала, когда Чаклош проведёт её к Морфею. Мальчик ждал прихода Адейль каждый месяц в назначенный день.       — Выглядишь ещё прекраснее, чем обычно… — вполголоса поприветствовал её Ярис.       Адейль едва заметно улыбнулась уголками алых губ.       — Благодарю, Ярис. Пойдём?       Чаклош поспешно кивнул и повёл королеву Запада за собой.              — Тётушка Адейль! — радостный детский голосок был первым, что Огнева услышала, войдя в комнату.       Королева не успела даже приоткрыть рта для слов приветствия, как уже была стиснута в объятьях. Тисками оказались маленькие ручки, с нежностью обнимающие подол еë платья.       — Здравствуй, Морфей, — Адейль не сдержала улыбки и мягко погладила малыша по макушке.       Чаклош-младший поднял к ней своё веснушчатое лицо и широко улыбнулся.       Адейль, отбросив свой холод и забыв про всякий этикет, присела на корточки рядом с ребёнком. Убрав со лба мальчика надоедливую прядь волос, она аккуратно поцеловала его в лоб, оставляя след яркой помады.       — Как поживаешь? — Огнева поднялась и теперь заметно возвышалась над ребёнком.       В детстве, будучи маленькой девочкой, она нередко теряла дар речи, когда кто-то большой и властный вот обращался к ней с вопросами, особенно глядя сверху-вниз. Морфей же не боялся совершенно.       — Всё хорошо, тётушка! Правда, отец давно не приходил ко мне, хотя обещал! — Чаклош-младший недовольно махнул головой в сторону выше названного.       Адейль мимолётом бросила взгляд на Яриса. Тот в свою очередь либо очень умело делал вид, что не услышал замечания, либо и впрямь пропустил его мимо ушей.       — Не злись на отца. В последнее время у него слишком много дел,— Адейль в шутку тыкнула в нос малышу.       Морфей, хихикнув, прикрыл свой маленький носик ладошками.       — Ну, хорошо. Прощу его на этот раз, ео только потому что ты попросила, — деловито произнёс Чаклош-младший.       Адейль послала мальчику сдержанную улыбку. Малыш Морфей всегда казался ей каким-то необычайно милым и одновременно забавным созданием. Он никогда не грубил, не устраивал истерик и в целом никак не мешался. Вместо этого маленький Морфей звонко смеялся, большую часть времени сидел тихо за книжками или раскрасками, любил поспать в объятьях у кого-либо и совершенно не вызывал и капли негатива. Глядя на этого ребëнка, Огнева порой задумывалась, точно ли он растëт в их параллели, а не сбегает из другой, где мир лучше и светлее.       — Тебе нравятся уроки? — Адейль бросила взгляд на стопку учебников по самым разным часодейным дисциплинам.       — Да, очень! Особенно мне нравится искусство эферов гипноза. Ты была права, тётушка, это и правда самая интересная вещь в часодействе! — в глазах маленького Морфея вспыхнули искорки. — Мне разрешили тренироваться сразу после посвящения. Правда, отец не позволял мне пробовать эферы на людях, только на животных. Но зверушки глупые, ими любой дурак управлять может… Зато вчера учитель передал, что раз я достиг больших успехов всего за три месяца, то могу попробовать и на человеке!       Адейль издала короткий смешок, демонстрируя довольство интизуазмом малыша.       Эферы гипноза и правда нравились ей больше всех остальных. Они были полезнее других, когда речь шла о бое, часто оказывались полезны в быте и жизни. Правда, они также были значительно сложнее остального множества. Даже опытным часовщикам с высшей степенью требовались дополнительные артефакты с запасом времени, чтобы не лишить себя всех сил.       До восхождения Астрагора на престол Времени любые гипнотические эферы были и вовсе запрещены законом. А всё из-за одного их маленького недостатка: развеевание сознания. Человеческий разум оказался слишком слабым перед мощными эферами гипноза, отчего хватало продержать их всего несколько часов, чтобы мыслительные способности начали стремительно исчезать.       — Хочешь покажу, как я тренируюсь? — весело спросил Морфей и, не ожидая ответа, повернулся в сторону двери, ведущей в кабинет занятий. — Дружок, иди сюда!       Стоило маленькому Чаклошу это произнести, как дверь отворилась. В комнату на четвереньках забежал молодой парень, не старше двадцати лет на вид, в лохмотьях. Его поведение и выражение глупого лица были поразительно похожи на собачьи. Парень носился вокруг хохочущего Морфея, издавая громкий лай. Периодически он тряс тазом, словно верил, что у него есть хвост. Всё выглядело настолько правдоподобно, будто кто-то заменил сознание бедного парнишки на разум реальной собаки.       Адейль почувствовала, как по коже прошлась волна мурашки. Обычный гипноз, ещë и от ребëнка, не мог настолько хорошо сработать. Каким бы сильным не были внушение, редко человек был способен хорошо делать то, чего не умел раньше. Однако этот юноша не просто прилично подражал собаке — он лаял и двигался так, словно всю жизнь только этим и занимался. Его не смущали неподходящие для бега на четвереньках конечности. В глазах не было и капли сомнений в движениях, не читалось ни одной мысли.       — Морфей, какой именно эфер ты использовал? — напряжённый голос Яриса выдавал те же мысли, что и у Адейль.       — Эфер обмена сознания, отец! — гордо выпячив грудь, ответил Чаклош-младший. — Учитель привёл мне для тренировки сразу и пса, и человека. Я долго думал, чтобы с ними сделать, и решил поменять их разумы местами! Сознание пса прижилось: видишь, какой активный бегает. А вот сознание человека… Ну, оно вроде бы прижилось… но…       Адейль почувствовала, как в висках болезненно закололо.       — Что случилось со вторым существом, Морфей? — строго спросил Ярис.       Мальчик виновато опустил голову. Водя носком ноги по полу, он, похоже, выбирал, что надо сказать.       — Ему не понравилось быть в теле пса. Сильно не понравилось… — вздохнув, буркнул Морфей. — Когда он понял, что это не сон, а реальность, пёс… или человек… Не знаю, мы с учителем так и не разобрались. В общем... Он был очень-очень-очень злой и… Кинулся на меня. Но я не пострадал! Только испугался, когда учитель ему что-то вколол, и тот больше не двигался.       Адейль судорожно вздохнула.       Ей было всë равно на страдания бедного парня, в один момент застрявшего в теле животного. Но тот факт, что пятилетний ребёнок так легко смог провернуть это, не настораживал, а по-настоящему пугал.       Даже будучи взрослой часовщицей, Адейль Огнева не рисковала использовать подобные эферы. Были, конечно, моменты, когда ей пришлось пойти на это, однако после подобного её всегда преследовало длительное недомогание.       Морфею же было всё равно. Он провернул столь мощный эфер всего в пять лет и даже не чувствовал себя усталым.       — Морфей, у тебя занятия по арифметике. Тебе пора идти, — с нажимом произнёс Ярис.       Мальчик разом погрустнел.       — Но я хотел поиграть с тётушкой…       — Я не ухожу сейчас, — поспешила успокоить малыша Адейль. — Мне нужно поработать с твоим папой. Иди на занятия, а когда закончишь, мы порисуем.       Мальчик прекратил пререкания и довольно кивнул. Не прошло и минуты, как он уже спешил вместе с учителем, профессором Барсуковым, на ещё один урок. Адейль молча смотрела ему в след.       — Морфея необходимо тщательнее контролировать. Ему всего пять лет, но по умственному развитию он успел дойти до девяти. А способности... Со временем он будет становиться только сильнее... И опаснее, — изрекла Огнева, стоило малышу скрыться за дверью.       — Знаю, — смиренно ответил Чаклош.       — С каждым днём он демонстрирует новые успехи. Совсем как его биологическая мать,— мрачно добавила Адейль.       Ярис решил промолчать. Он никогда не любил обсуждать тему рождения Морфея, тем более, когда речь шла о его «матери».       — Как дела с даром? — вопрос Огневой заставил короля Южной Четверти поёжиться. — У Морфея есть часовой флёр?       

***

      Глаза Нортона испуганно распахнулись, когда руки Калинова сжали его горло. Боль внизу тела усилилась — Михаил ускорял темп, хрипы явно распалили его возбуждение. Он резко двигал бëдрами, не выстраивая никакого темпа, словно удовлетворяясь одним лишь фактом соития. В нос бил запах пота, смешанный с противным мускусным парфюмом. Старик знал, что Огнев ненавидит мускусные парфюмы даже больше, чем вонь тела.       Нортон застонал, но не с наигранным удовольствием, дабы поскорее довести Калинова до конца и освободиться. Это был даже не стон, а скорее хриплое завывание, от того, что пальцы Михаила надавили на кадык. Тут же заломило заднюю часть шеи — старик царапал еë, впившись отросшими ногтями.       — Б-больно... — прохрипел Нортон, когда в глазах начало мутнеть от недостатка кислорода и ноющей боли внизу.       Калинов пропустил слова Огнева мимо ушей. Его дыхание перешло со вздохов до тяжëлой отдышки, я толчки ощущались глубже, чем раньше, с каждым разом напоминая удары пиками. Сейчас старик хотел лишь закончить своё удовольствие, даже если ценой в очередной раз станут синяки и некоторые разрывы на прекрасном теле Огнева. А тому уже всë равно — сознание покидало от удушья и ощущения острого покалывания в самых деликатных местах тела. Мысли в голове не вязались, создавая в голове вакуум. Чем больше затихал разум, тем легче переносилась боль. Это было спорным, но явным плюсом для Нортона.       Однако всë заканчивается: и плохое, и хорошее. Руки Калинова ослабили хватки, спускаясь на грудь молодого короля. Получив возможность сделать несколько глубоких вдохов, Нортон тут же болезненно скривился, ибо вместе с сознанием вернулась и чувствительность. Огнев не мог оглядеть себя из-за того, что помутнение в глазах прошло не до конца, но даже после удушья сразу мог представить, как белые простыни окрашиваются красными каплями. Хотя, судя по ощущению чего-то горячего и вязкого внутри, цвет скорее будет розоватым. Жаль, что легче от этого факта стать не может.       Когда Калинов наконец отстранился, рухнув рядом с молодым королём на постель, тот был готов услышать что угодно, кроме:       — Интересно, было ли бы с Нортоном так же хорошо?       Что-то внутри Огнева треснуло. Первой мыслью были надежды на то, что старик от экстаза несëт бред, но горькая правда оказалась сильнее. Хотя бы потому что Михаил никогда не называл молодого короля по имени.       — Нет. С Нортоном всë было бы иначе. Он был стойким, резким и никогда бы не прогнулся под кем-то... — размышлял вслух Калинов. — У Нортона был характер. Самоуважение.       Зачем старик говорил всë это, Огнев не понимал, но молча слушал. Отвечать ему в любом случае было нечего. Соревноваться с полумëртвым папашей в том, кто для Калинова был бы интереснее в постели? Вздор. Даже помутнëнным от боли разумом король Западной Четверти осознавал абсурдность ситуации. Сейчас ему хотелось одного — впасть в дрëму хоть на чуть-чуть, чтобы принятый ранее порошок из каких-то остальских галлюциногенных грибов наконец-то подействовал и полностью заглушил восприимчивость к боли. При мысли об этом в голове сразу появились размытые опасания о том, достаточно ли надëжно Нортон спрятал эту «пыльцу леса». Адейль давно смирилась с пристрастиями брата к алкоголю и веселящии порошкам да маслам, но к сильным обезболивающим относилась резко негативно. При любой возможности читала Огневу лекции о том, что, заглушая ощущения дурманами, он подвергает себя опасности не заметить серьëзных повреждений. В конце каждой своей тирады она обязательно добавляла, что когда-нибудь тело Нортона перестанет поддаваться восстанавливающим эферам, и тогда каждая ночь со случайным человеком, каждый глоток алкоголя и каждая разноцветная таблетка проявят себя, превратив прекраснейшего из королей в больное нечто.       Образ ругающейся на него Адейль заставил Огнева невольно вспомнить об одном очень важном деле.       Миракл и Чëрная Королева.       Впервые за все эти годы Нортон вспомнил о них, когда по своим источникам — взяткой одному из членов исследовательских групп Драгоциев — узнал о следах часовой энергии необычной силы. Король Западной Четверти осознавал, что это ничего не доказывало, но внутреннее чутьë разрывалось в уверенности. Именно интуиция сподвигнула его в тайне от других правителей Великого Союза посылать людей на тщательное исследование всех возможных лазеек. Толк был — поисковики нашли следы сапог, явно хорошего качества, таких, какие носили часовщики высокого социального класса.       А потом Миракл и вовсе явился к Нортону лично. Беглецу хватило наглости поясничать в тот момент, когда Огневу меньше всего хотелось кого-либо видеть. Что ж, он сам подписал себе приговор. Да не одному: Чëрная Королева тоже не заслуживала прощения.       Нортон скрывился и заскрижитал зубами, вспоминая родственницу-предательницу. Благо, Михаил уже спал без сил, громко похрапывая, и не мог обратить на это внимание.       Чëрная Королева. По сей день можно найти стариков, вспоминающих об еë силе. Вольная храбрая женщина, решившая, что лучше жить в изгнании, чем прислуживать Астрагору. Прекрасное описание, за которое даже Адейль в тайне от Нового времени уважала родственницу. Нортон мог бы понять сестру, если бы Чëрная Королева не поступила бы так же, как Миракл — бросила двойняшек на произвол судьбы. Могущественные часовщики бежали, наверняка даже не подумав о том, сможет ли разбитый смертью рыжих дряней Нортон-старший позаботиться о старших детях в одиночку. Хотя, как предполагал король Запада, вполне возможно, что ни Миракла, ни Чëрную Королеву, их с сестрой судьба никогда и не интересовала. Они же не Василиса.       «Надо донести до Астрагора...» — решил для себя Нортон, когда сон уже вовсю окутывал его.       Огнев не знал, зачем они вернулись, и к чему может привести раскрытие этой информации Новому Времени. Цель у него была одна — заставить что Миракла, что Чëрную Королеву ответить за то, на что они обрекли Адейль.​