Возлюбленный • Lover

      — Расскажи мне о своём детстве.       Я вздохнула и подтянула ногу на диван, положив её под своё противоположное бедро, а мои руки покоились на колене.       Я понятия не имела, что рассказать об этом. Там было так много всего, и я не знала, с чего начать.       — Я… — я сглотнула. — Это было не…       Я снова вздохнула.       — Попробуй описать это тремя словами.       Тремя словами.       Я закрыла глаза, вспоминая своё детство.       И увидела, как шестилетняя я стояла, уставившись на своего отца, который стоял там, такой высокий и страшный, глядя на меня сверху вниз своими сердитыми глазами.       Затем он поднял руку.       — Страшно.       Я открыла глаза и коротко взглянула на доктора Доминика Хорнбима — терапевта, за которого заплатила Дав.       После чего я взглянула в окно и глубоко вздохнула, вспоминая, как отец схватил меня за руку и открыл дверь в подвал, толкая меня через неё с такой силой, что я упала с лестницы и приземлилась на пол, плача от боли.       — Темно.       Затем я посмотрела на пол. Я вспомнила тот день, когда играла с саду со своими невидимыми друзьями. У меня не было настоящих, поэтому я придумала парочку и играла с ними в саду.       Я решила залезть на вишнёвое дерево, упала и ободрала колени, испортив штаны.       Моя мать нашла меня, вздохнула, схватила за руку и потащила внутрь. Она приказала мне сесть на диван, а потом пришёл отец, и она рассказала ему, что произошло.       Он кричал и кричал, не переставая. Когда я начала плакать, он ударил меня.       — Холодно, — закончила я, глядя на доктора Хорнбима.       — В плане температуры?       — Нет. Их глаза были холодными, когда они смотрели на меня, — сказала я. — Глаза моей сестры излучали тепло, но их — нет. С юных лет я усвоила, что они были не способны любить меня. Они любили мою сестру, даже моего брата, но не меня по какой-то причине… Они разозлились, когда мою сестру не распределили в Слизерин, но всё равно любили её больше, чем меня, хотя я была в Слизерине. Я никогда этого не понимала.       — Дав немного рассказала мне о том, почему ты здесь, — сказал он. — Рассказала мне немного о твоих родителях. Далия… некоторым людям просто не суждено быть родителями, и я знаю, что это понимание ничему не помогает, потому что они превратили твоё детство в сущий ад, но ты должна гордиться собой за то, что выжила.       Я посмотрела вниз на свои руки.       — А выжила ли я? — спросила я. — Потому что мне так не кажется. Инесса помогла мне вычеркнуть маму из моей жизни, но я не могу… Мне всё ещё кажется, что она мне нужна. Я не знаю, как отпустить всё это. Не знаю, как мой брат это сделал.       — Это тяжело, но с поддержкой нужных людей и с некоторой силой ты справишься с этим, — заверил он меня. — Со временем это становится легче.       — Но дело в том, что… — я провела рукой по волосам, — я не хочу чувствовать себя так в любое время. Я продолжаю думать, что если я просто извинюсь перед мамой, это чувство пройдёт, и я вернусь к нормальной жизни.       — Верно, — он кивнул. — Но оно будет заменено тем же чувством, которое ты испытывала каждый раз, когда она говорила с тобой свысока, заставляя тебя чувствовать себя маленькой, заставляя тебя снова чувствовать себя ребёнком.       Проклятье.       — Инесса кажется отличной подругой, — сказал он, наклонив голову.       — Так и есть, — сказала я. — Да ладно, ты же знаешь, что так и есть.       Доминик усмехнулся.       — Она моя невестка. Ты видишь её иначе, чем я.       Доминик — брат Дав. Может быть, поэтому она заплатила именно за его услуги. Она знала, что он был отличным психотерапевтом.       — Да, — я вздохнула. — Она отличная подруга. Они обе.       — Когда ты училась в школе с Дав и Инессой… ты рассказывала им тогда? О том, что происходило дома?       Я пожала плечами.       — Я рассказывала им лишь малую часть.       — Что ты им говорила?       Я вздохнула и села прямо, глядя на него.       — Ты уже знаешь, что я им говорила, Доминик, — сказала я. — Дав — твоя младшая сестра. Однажды летом мы с Инессой гостили у вашей семьи. Я рассказала тебе о своей жизни… И я рассказала тебе то, что говорила им.       — Но мы здесь не ради моих воспоминаний, — сказал он. — Мы здесь для того, чтобы ты смогла смириться с тем, что с тобой случилось… Чтобы ты могла двигаться дальше и быть довольна собой.       Я снова откинулась на спинку дивана, глядя на него с поднятыми бровями.       — Я говорила им, что мой отец рассердится, если я не получу высшие оценки. Я говорила им, что боюсь разозлить его, и рассказала, что синяк на моей руке после лета между четвёртым и пятым курсом появился потому, что мой отец разозлился на меня и толкнул меня на книжную полку.       Я облизнула губы и снова взглянула в окно.       — Я рассказывала им, что он швырял меня в подвал, когда я вела себя не так, как он хотел, — сказала я. — Он запирал дверь и оставлял меня в темноте. Он знал, что я была в ужасе от темноты и этого подвала. Когда я была маленькой, я слышала крики, доносившиеся оттуда.       — Крики?       — Он Пожиратель Смерти, — указала я. — Отвратительный, мерзкий Пожиратель Смерти, который держал магглорождённых в том подвале. Он пытал их, прежде чем убить. В нашем доме! В доме, где у него были дети! Кто так делает?!       — Психопат.       — Именно! — воскликнула я. — Грёбаный психопат! И меня так бесит мысль о том, что я состою в родстве с кем-то подобным. Можно подумать, что выросшая в этом, я разделяла бы те же взгляды, но это не так, и всё равно меня, блядь, сравнивают с ним! Меня ненавидят за мою семью, и это, мать твою, несправедливо!       Доминик улыбнулся.       Он выглядел гордым, что меня смутило.       — Какого хрена ты улыбаешься?       — Ты поддаёшься терапии. Выплёскиваешь свой гнев наружу.       Я усмехнулась.       — На кого ты злишься, кроме своего отца?       — На свою мать.       — …И?       — На Малкольма, — я вздохнула. — Я зла на Малкольма. Я зла на сестру Джорджа за то, что она осуждает меня, и я зла на его бывшую жену за то, что она бросила их детей, потому что угадай, что… его дети чертовски замечательные!       Я издала смешок и запустила руки в волосы.       — Это такой пиздец. Что я такого сделала, чтобы заслужить всё это дерьмо? Почему у меня не могло быть родителей, которые любили бы меня? Почему у меня не могло быть брата, который попытался бы вернуться за мной, или сестры, которая, блядь, не умерла!       Я почувствовала, как меня разрывает на части. Затем я закрыла глаза и глубоко вздохнула.       — Я чертовски сильно скучаю по Надин. Прошло четырнадцать лет, а я всё ещё скучаю по ней больше всего на свете. Она не заслуживала смерти в двадцать лет, а я не заслуживала потерять сестру, когда мне было почти тринадцать, — сказала я. — Всё это чертовски несправедливо.