Лорд Наоборот - драбблы

Раньше Колину очень редко снились кошмары. А если и снились, то это была какая-то ерунда: или он оказывался без штанов посреди людной улицы, или писал в маггловской школе тест по математике и внезапно понимал, что ничего не помнит, или баран миссис Керн гнался за ним по пятам с пистолетом в зубах. Зачем вообще барану, даже созданному подсознанием, пистолет? Как он на курок нажимать будет? Языком? Колин задумывался об этом прямо во сне и сразу же просыпался, поэтому такой сюжет даже полноценным кошмаром нельзя было назвать. Да и прогулки без штанов и школьные тесты тоже на это звание никак не тянули. Настоящие кошмары он начал видеть после событий в Министерстве Магии. Ему снился один и тот же сюжет: Беллатриса, пытающая Геланора. А Колин стоял и не мог пошевелиться, как бы сильно ни старался. Иногда он даже будучи во сне понимал, что происходящее нереально — на этот раз нереально — и так хотел переиграть уже случившееся хотя бы здесь, принять проклятие на себя, но ему никогда не удавалось сдвинуться с места. Он просыпался уставшим и измученным. — Ужасно выглядишь, — сказал Эндрю, единственный, кто имел несчастье видеть его лицо сразу после подъема, когда Колин ещё даже не умывался, не мазался позаимствованным у подруги тональным кремом и был похож на классического зомби недельной свежести. Колин посмотрел в зеркало и шарахнулся от собственного отражения — такой рожей только первокурсников пугать на пару с Почти-Безголовым Ником. Он выдавил крупную горошину тональника на палец и замазал круги под глазами. Стало заметно лучше, но красные капилляры, проступившие то ли он недосыпа, то ли от слез, без которых не обходилась ни одна ночь, крем, к сожалению, не скрывал. «Сойдёт», — подумал Колин. Он все равно больше ничего не мог сделать. Геланор, конечно же, сразу заметил его помятый вид и, озабоченно нахмурившись, принялся дознаваться, сколько часов он спал этой ночью, прошлой, позапрошлой и вообще всю неделю. — Ну, я не очень-то хорошо сплю. Утром рано просыпаюсь и лежу до будильника, — скрывать проблемы со сном было глупо, слишком уж очевидными оказались последствия на лице, но про кошмары он говорить не стал. Пусть лучше Вьен думает, что у него безобидная бессонница. Однако через минуту он узнал от Геланора, что бессонница вовсе не безобидная штука, а ужасное заболевание, способное довести человека до смерти, а то и до выпадения волос. Колин не хотел становиться лысым уродом, поэтому взял все зелья, которые ему вручил встревоженный Геланор и дал слово исправно их принимать, но при этом скрестил пальцы за спиной. Вечером, перед сном, он ещё раз изучил зелья: среди них было дневное успокоительное, которое пил сам Вьен, чтобы не поджигать каждого первого идиота. Судя по тому, что теперь загорался только каждый третий идиот, оно действовало неплохо. Но Колин отложил его подальше. Ему не нужно было успокаивать нервы и обманывать свой мозг с помощью зелья, чтобы жить так, будто все в порядке. Ничего не было в порядке. Курс общеукрепляющего зелья он решил пропить, чтобы не облысеть или не довести себя до психушки. В третьем флаконе оказалось снотворное, от которого он тоже не стал отказываться, потому что на одном общеукрепляющем долго не протянешь, а вот в четвёртом — зелье сна-без-сновидений. Геланор дал его, наказав пить только в случаях, когда мучают кошмары, но не чаще одного раза в неделю. А если надо пить чаще — без контроля колдомедика ни в коем случае нельзя продолжать. Колин отставил четвёртый флакон ещё дальше, чем первый. Это ведь ещё один обман самого себя. Он не будет избавляться от кошмаров. Он полностью их заслужил.

***

Колин толкнул дверь. Он смотрел только на Геланора, краем глаза видя ухмыляющуюся Беллатрису и уже знал, что произойдёт. Он изо всех пытался заставить свою руку подняться — нужно было взмахнуть палочкой, обезоружить Пожирательницу — но не мог даже перевести на неё взгляд. Иногда все, произошедшее в реальности, повторялось полностью и Колин нападал на Геланора, иногда его мозг генерировал что-то новое или упускал какую-то часть реальных событий, но итог всегда был одним и тем же. Беллатриса наставила на него палочку. — Круцио! Геланор бросился наперерез проклятию, заслонив собой Колина. Когда едва заметный прозрачный луч ударил Вьена в грудь, тот со стоном упал на пол, съежился, пытаясь хоть как-то защититься руками, но для Пыточного проклятия это не могло быть преградой. Геланор закричал от невыносимой боли. Сколько это длилось в реальности, сложно было вспомнить наверняка — может, всего несколько секунд, но точно не дольше минуты. А во сне казалось, будто проходит час за часом, Беллатриса не отводит палочку, а Колин все так же не способен пошевелиться. Он проснулся резко, но в ушах все ещё звучал крик. Колин сел на кровати и закрыл лицо руками. Сердце колотилось как ненормальное, по лицу текли слезы, а дышать было тяжело. Он несколько раз повторил про себя, что Геланор в порядке, спит в слизеринских подземельях, но успокоиться, когда Вьен находился не рядом, было не так-то просто. Колин нашарил палочку и произнес заклинание света. Теперь, когда его не окружала полная темнота, стало немного легче. Несколько минут он сидел и просто смотрел на огонёк, постепенно успокаиваясь. Ужас, охвативший его, ушёл. Осталось только жгучее чувство вины. Колин прикрыл светящийся кончик палочки ладонью и осторожно отодвинул балдахин, что нарушило Заглушающие чары. Эндрю храпел на соседней кровати, как конь, а значит, не должен был услышать, как сосед возится в ящике стола посреди ночи. Отыскав свой перочинный ножик с заточенным лезвием, Колин шмыгнул обратно в кровать, задернул балдахин и заново наложил на него чары, чтобы точно обезопаситься. Затем снял пижамную рубашку и посмотрел на затянувшиеся порезы. Он надавил пальцем на самый крупный шрам — уже почти не болело. Прежде, чем снова порезать ещё не до конца зажившую кожу, он применил заклинание обеззараживания на лезвии, ведь если рана инфицируется, придётся обращаться к мадам Помфри, а та вряд ли сохранит его тайну. Колин прекрасно осознавал: то, что он делает, плохо. Психически здоровые люди так не поступают. Но он не мог иначе справляться со своей виной, которая сжирала его изнутри, порой достигая такой силы, что не давала даже дышать. Как можно было быть настолько безмозглым кретином, чтобы так подставить Геланора? Колин, как последний идиот, не осознал вовремя опасности, которую представляла Беллатриса. Хотя должен был. Но нет, в тот момент он думал лишь о том, что Геланор лгал ему куда о большем, чем всегда казалось — что он лгал о своей любви — и Колин от этого пришёл в такое отчаяние, что напал на него, лишь бы получить в ответ хоть какую-то реакцию, помимо холодного взгляда. Этот взгляд, казавшийся невозможно пустым и равнодушным, привёл Колина в ужас, и тот поверил, будто Геланор, может быть, и не Геланор вовсе. Вьен говорил, что и сам на его месте поверил бы, но это было ложью, ведь он всегда сперва думал, а потом делал. И никогда не позволил бы эмоциям управлять им, если рядом находилось что-то, несущее угрозу. А Колин совершил сразу две ошибки, которые могли оказаться непоправимыми: во-первых, усомнился в Геланоре, в его чувствах, во-вторых, ни единой извилиной не помыслил, что Беллатриса может быть опасной, хотя для нормального человека это было бы очевидно. Кровь текла по руке быстрыми ручейками, и Колин едва мог сдерживать стоны — раз за разом углублять порезы было чертовски больно. Он остановился только когда голова стала кружиться, а рука, в которой находился нож, начала трястись так, что он уже не мог надавить лезвием на рану. Тогда он с некоторым трудом применил несколько кровоостанавливающих заклинаний и очистил рубашку и одеяло, на которых пятнами расползлись алые капли. Убрав все следы, Колин потянулся к банке с заживляющим бальзамом, зачерпнул порцию и, морщась от боли, нанес толстым слоем. К утру от повреждений должны были остаться только шрамы, покрытые безболезненной корочкой.

***

Колин хотел только одного: увидеть Геланора. Благодаря снотворному он проспал весь завтрак и опоздал на урок Защиты, который проходил совместно с Пуффендуем. Снейп, временно заменяющий преподавателя, вычел пятнадцать баллов за опоздание и ещё пять за недостаточно виноватое лицо. Вьен в это время должен был быть на Травологии, и встретиться они могли только после окончания урока. Колин не мог сосредоточиться на занятии. Умом он понимал, что с Геланором все хорошо, однако иррациональная тревога не оставляла его и не давала отвлечься от мыслей даже на сурового Снейпа. Он с трудом смог дождаться конца урока и, едва прозвенел колокол, сразу же бросился к теплицам. Путь до выхода занял минут десять — быстрее было просто невозможно, как бы Колин ни спешил, боясь, что Геланор свернёт куда-то с обычного маршрута теплицы-замок и найти его будет ещё сложнее. Уже в дверях он увидел однокурсников — слизеринцев и когтевранцев — которые устало плелись, на ходу выбирая из одежды и волос колючки. В самом конце Колин увидел Геланора. — Гел! Он налетел на него с объятиями, не стесняясь косых непрязненных взглядов. — Привет, — улыбнулся Вьен. — Ты завтрак проспал? — Ага, — со вздохом ответил Колин. — И часть урока Снейпа. Может, мне лучше пить половину дозы того снотворного? Теперь, когда он наконец смог обнять Геланора, то почувствовал неимоверное облегчение, хотя с самого начала понимал, что все его беспокойство было совершенно необоснованным. Вьен принялся объяснять ему что-то про режим и дозировку, но Колин слушал вполуха и кивал невпопад. — Давай не пойдём на следующий урок, — попросил он. Вьен с сомнением покосился в сторону башни, куда ему предстояло идти на Прорицания, и, немного подумав, согласился. — Мы можем навестить Люка. Спуститься в Тайную Комнату — это каждый раз была целая история. После событий в Министерстве на них постоянно пялились, и скрыться от вездесущих глаз было не так-то просто. Приходилось прятаться в каких-то закутках, ждать колокола, а потом осторожно пробираться к туалету Миртл. Змееныш был очень рад их увидеть — впрочем, как и всегда. Наверное, ему было очень скучно одному, поэтому он каждый раз крутился на месте от радости, когда его навещали. Люк сразу начал о чем-то рассказывать на своем змеином, и его речь казалась лишь нечленораздельным шипением. Это могло бы испугать, но Колин уже давно привык и к звучанию парселтанга, и к виду василиска, от которого любой человек убежал бы с криками ужаса. Пока Геланор разговаривал с питомцем, Колин вытаскивал колючки, застрявшие в мантии Вьена после особо насыщенного урока Травологии. Он вслушивался в расслабляющую шипящую речь на языке змей и чувствовал себя почти хорошо, хотя знал, что это ощущение спокойствия долго с ним не пробудет.

***

Колин толкнул дверь. Уже в который раз. Перед ним снова стоял Геланор, чуть дальше к стене — Беллатриса с издевательской ухмылкой на бледном лице. Сердце замирало от пустого взгляда Вьена, и Колин, сам того не желая, поднял палочку. Мысли путались от ужаса перед тем, что должно было произойти. Он молил самого себя остановиться, но тело не слушалось и действовало само по себе. Вспышка ударила Вьена в грудь. Затем вторая. Третья отшвырнула его к стене. Колину хотелось переломать себе руки, лишь бы предотвратить это. Как он мог не увидеть, что Геланору больно? Как мог принять его растерянность за равнодушную насмешку? А потом Беллатриса вскинула палочку, наставив её на Колина, и самый страшный момент снова повторился: Вьен принял проклятие на себя. Колин проснулся, захлебываясь слезами и шепча его имя. Всё тело била мелкая дрожь. Ножик лежал под подушкой ещё с вечера, он даже не убрал его в ящик стола. Невыносимое чувство вины накатывало на него приступами, порой становилось настолько сильным, что даже физическая боль не могла его заглушить, порой стихало и успокаивалось, но никогда не проходило до конца. Сейчас оно, казалось, достигло пика. Колин наложил на лезвие чары и зажёг огонёк на кончике палочки. Заживляющий бальзам, нанесённый вечером, ещё не впитался до конца, и порезы едва начали затягиваться. Почему-то перед глазами встало лицо Амбридж, с этой её мерзкой ухмылкой, которая появлялась, когда жаба придирчиво рассматривала его израненную ладонь. «Боюсь, у вас остался недостаточно глубокий отпечаток. Как насчёт трех раз в неделю?» Тогда Колин был в ужасе от бесчеловечности наказания. Причинение боли казалось дикостью, которой самое место быть похороненной в глубоком средневековье, но теперь он начал думать, что в этом методе что-то есть. Разумеется, он не оправдывал жабу и всех средневековых профессоров-палачей, которые считали нормальным пытать детей за ерунду вроде драк в коридоре или опозданий на урок. Но, наверное, если бы в своё время Амбридж не сделала этого с ним, сейчас он бы и не додумался до такого и сошёл с ума окончательно. Стал бы как дедушка Шон, который после нескольких лет в психушке до конца жизни смотрел телевизор на пустой стене. Боль казалась единственным способом хоть как-то принять случившееся и надеяться, что когда-нибудь её накопится достаточно, чтобы перекрыть его вину. Он провел острым лезвием вдоль пореза, кровь заструилась сразу же, алые ручейки быстро доползли до кисти и потекли на простыню. Сейчас Колин так сильно себя ненавидел за сделанную ошибку, что ему хотелось с размаху всадить нож в плечо, но он сдерживался, понимая, что такой поступок не удастся скрыть. И это было бы уже слишком деструктивно, а порезы — всё-таки другое дело. Они не опасны. Их можно спрятать. Чувство вины не ослабевало. Может, если бы Геланор на него наорал, надавал пощёчин или проклял, заставил извиняться на коленях, то Колину было бы легче. Но Вьен простил его сразу же, будто иначе и быть не могло. Как будто Колин всего лишь сделал какую-то ерунду, например, пролил чернила на его любимую рубашку и реакцию получил соответственную: «Какой ты сегодня неловкий, в следующий раз будь осторожнее». Но то, что сделал Колин, называлось предательством. Возможно, в других обстоятельствах это и вышло бы назвать «всего лишь недопониманием»… Но не в этом случае. Не когда Геланор получил пыточное проклятие по его вине. Колин зажмурился, изо всех сил стараясь отогнать стоявшую перед глазами картину, от которой не спасала даже боль. Рука соскольнула, и лезвие, неудачно развернувшись, горизонтально вонзилось в плечо почти на всю длину. На минуту Колину показалось, что он теряет сознание: его резко затошнило, в ушах зашумело, а перед глазами поплыло. Но через некоторое время накатившая слабость отступила и мысли снова прояснились. Кровь уже образовала довольно крупное пятно на постели. На него было неприятно смотреть. Раненое плечо пульсировало от боли, и Колин потянулся за палочкой, чтобы устранить все, что натворил. В первую очередь, надо было залечить глубокие порезы, однако его пальцы едва удерживали палочку. Заклинание не получилось — только жалкая искра сверкнула на кончике. Колин выругался и попытался снова. Заклинание вышло только с пятого раза, да и то кое-как. Минут десять он потратил только на то, чтобы остановить кровотечение, а заживляющие чары, даже самые простые, не наложились вовсе. Плюнув на это дело — у него уже не оставалось сил — он намазал на порезы целебный бальзам и с трудом очистил постельное белье от крови. Сделав несколько глотков снотворного зелья, он лёг с чувством полного опустошения.

***

Первые недели полторы Колин наносил себе порезы почти каждый вечер. Иногда даже несколько раз за ночь. А днем в любой момент мог разреветься, как последнее ничтожество. Геланор всеми силами старался его успокоить, и на какое-то время это действительно помогало, но к ночи чувство вины снова обострялось, вынуждая в очередной раз причинять себе физическую боль. Но постепенно такие наплывы отчаяния становились реже. К третьей неделе это случалось раз дня в три-четыре. Эмоции как-то улеглись, стали поспокойнее. Чувство вины никуда не уходило и вряд ли собиралось, однако ему становилось легче с ним жить. Раз Геланор простил его, Колин должен был сделать все, чтобы впредь быть ему верным товарищем, на которого всегда можно положиться. В конце концов, это было слишком эгоистично — тратить столько энергии на собственные проблемы, когда над головой, как Дамоклов меч, нависал Волан-де-Морт со своими крестражами, находящимися непонятно где. Что примечательно, Волан-де-Морт ни разу не появлялся в его кошмарах. Там были только Геланор и Беллатриса, но и эти выматывающие сюжеты теперь снились ему реже. А когда в ночь перед экзаменом Колин увидел себя посреди класса без штанов, то проснулся от собственного смеха. И даже не постеснялся рассказать об этом Вьену: — И вот стою я в одной рубашке перед Снейпом, он смотрит на меня этим своим взглядом, а его бровь ползёт и ползёт вверх. Я за ней слежу и думаю, когда же она остановится. А она не останавливается и сползает со Снейпа. Снейп отдельно, бровь отдельно. Геланора так вдохновила описанная картина, что он пообещал создать волшебное граффити на стене замка, иллюстрирующее похождения снейповой брови. Но отложил это на следующий год, когда ненависть преподавателей немного снизится. Колин предложил ещё одну идею: часы, у которых на циферблате изображено лицо зельевара, а стрелки сделаны в виде его бровей. Вьен с серьёзным видом сказал, что такие часы надо будет выпускать массово и эта идея обогатит их ещё раньше, чем все придуманные им зелья.

***

Колин толкнул дверь. В тёмном помещении находились двое: Геланор и Беллатриса. Последняя подняла глаза на скрип двери, и в её зрачках сверкнул злорадный огонёк. — Ваша любимая игрушка снова заметила нас, милорд. «Нет, пожалуйста… Не надо», — сам себя молил Колин, но рука поднялась вопреки его желанию. Взмах палочки — и заклинание ударило Вьена, заставив его отступить на шаг. «Хватит, хватит, хватит!» Колин так хотел остановить происходящее, однако его тело было частью кошмара и действовало само по себе, совершенно ему не подчиняясь. Он уже знал, чем все закончится, но не мог смириться с тем, что ему снова придется на это смотреть, так и не получив шанса исправить события. — Сейчас я покажу этому милашке, как надо правильно проклинать, — рассмеялась Лестрейндж, направляя на него палочку. — Колин, — прошептали над ухом. — Колин, просыпайся. Он вздрогнул и распахнул глаза, ещё не понимая, где находится — в Хижине или где-то в другом месте. Через секунду он вспомнил: уже лето, они со Вьеном в доме Сириуса Блэка, в безопасности. — Тебе снилось что-то плохое, и я решил тебя разбудить, — тихо сказал ему Геланор. Колин с облегчением выдохнул и обнял его, прижимаясь покрепче. Как же он был рад, что остался этой ночью в комнате Вьена… — Хочешь рассказать? — О, ну… — Колин не хотел говорить правду, поэтому решил что-нибудь выдумать. — Там были гигантские сколопендры, которые напали на Хогвартс и начали всех пожирать. — Ужасное зрелище, должно быть, — Геланор утешительно погладил его по плечу. Как раз в том месте, где находились уже давно затянувшиеся шрамы. Теперь от них остались только бледные следы, но Колин все равно невольно напрягся. — Ты в порядке? — Да… Это правда жуткие монстры. Кровищи было море. — Надеюсь, Рона сожрали первым. — Первым был Харпер, — соврал Колин. — Как в маггловских фильмах, где чёрный персонаж погибает в самом начале. — Будем считать, что это потому что он тупой, а не потому что чёрный. Не люблю смеяться над цветом кожи. На это способны только люди, у кого душа чернее, чем задница Харпера. Колин негромко рассмеялся, устраиваясь в объятиях Вьена поудобнее. Кажется, все было хорошо — насколько вообще возможно в условиях тотального пиздеца во всей стране, который грозил стать ещё тотальнее. Ему больше не хотелось терзать собственное тело, разрезая кожу, и слезы больше не наворачивались на глаза. Наверное, он уже смог принять произошедшее. Это не означало, что вина исчезла или исчезнет когда-нибудь, но теперь Колин знал, что может с ней жить и верить, что в итоге, после всех пережитых и ещё предстоящих страданий, его и Геланора всё-таки ждёт «долго и счастливо».