Лорд Наоборот - драбблы

Проснувшись утром, Рон первым делом поспешил найти Джинни. Он понимал, что пещерная девочка не была его сестрой и что это случилось три миллиона лет назад, но все равно чувствовал сильную тревогу. Увидев живую и невредимую Джинни, он выдохнул с облегчением. И что это вообще было? Древние люди, древнее Рождество, каннибализм… — Гермиона! — он заметил подругу, которая как раз собиралась заглянуть в библиотеку Блэков. — Доброе утро, — улыбнулась та. — Не видел Гарри? — Нет. Когда я проснулся, его уже не было. Хотя и когда я засыпал, его ещё не было… — Рон подумал, что это немного странно, но тут же выбросил мысль из головы. У него оставались проблемы посерьёзнее. — Ты знаешь, кто такие австралопитеки? Его вопрос удивил Гермиону. — Конечно. Доисторические предки хомо сапиенса. — Чьи-чьи? — Наши с тобой, Рон, — закатила глаза Гермиона. — Хомо сапиенс — это человек разумный, то есть современный человек. До нас был кроманьонец, ещё раньше — неандерталец, человек прямоходящий, человек умелый, австралопитек, рамапитек, дриопитек… — Ладно, я понял, — Рон решил прервать подругу, пока та не дошла до динозавров. — А австралопитеки были каннибалами? — О… — Гермиона нахмурилась, задумавшись. — Не знаю. Вполне возможно. Это очень сложно сказать наверняка. До нас дошли только обломки их костей. По ним можно определить не так уж много. Если тебе интересно, я попрошу родителей прислать совой мою энциклопедию по археологическим открытиям. — Нет, спасибо, я просто спросил. Только энциклопедий ему не хватало. Узнал ответ на один вопрос — и достаточно. Зачем нужны книги, когда есть Гермиона? Поначалу Рон пребывал в слегка подавленном настроении, получив подтверждение, что показанный духом отрывок прошлого, скорее всего, был реальным, однако завтрак исправил дело. Съев пудинг и закусив черничным рулетом, он перестал думать о мрачном. Но хорошее настроение не продлилось долго. Гермиона вернулась из библиотеки ни с чем, а это означало, что там кто-то заперся. А зачем кому-то запираться в библиотеке? Конечно же, чтобы заняться сексом, отвратительным, противоестественным гейским сексом! Рон тотчас помчался туда, чтобы прекратить это безобразие. На дверной ручке висел зачарованный носок — известное средство для отпугивания домовых эльфов. Рон уже хотел с размаху грозно распахнуть дверь, как вдруг увидел Вьена и Криви, которые, как оказалось, были вовсе не в библиотеке — они сидели в прихожей, что-то высматривая на портрете Вальбурги Блэк. — С ума сойти, это действительно работает! — Я и сам не ожидал, но метод оказался действенным. Она думает, что сейчас ночь, поэтому спит и реагирует на раздражители гораздо слабее. — Как попугайчик! Гел, сколько раз я уже говорил, что ты гениален? Приглядевшись внимательнее, Рон увидел, что на лице Вальбурги красуется чёрная бумажная маска для сна, закрывающая её глаза. Несмотря на то, что прямо напротив горело бра на три свечи, скандальная мама Сириуса не обращала на свет никакого внимания и продолжала храпеть. В следующую секунду Рон пожалел, что вообще начал приглядываться — Вьен абсолютно бесстыдным образом положил руку на бедро Колина чуть выше колена, а тот пошленько захихикал, как пьяная девица. Рон спрятался за угол, быстро осмотрелся вокруг в поисках ведра или другой ёмкости, куда можно блевать, и принялся наблюдать. Не успел он в мыслях составить и пару ругательств в адрес этих несчастных педиков, как те перешли к совсем уже возмутительным действием. Видя, как Вьен стремится засосать Криви не хуже дементора, Рон скрипел зубами от злости и отвращения. — Что ты делаешь?! — перед ним вдруг возникла Гермиона, заслонив мерзкую картину. — Там же эти… — он хотел сказать «поганые пидоры», но вовремя вспомнил, что при Гермионе следует быть сдержанным в словах. — Ты опять подсматриваешь? Рон, это ненормально! У тебя явно есть проблемы, с ними нужно как-то разобраться! — Да, у меня проблемы с тем, что пидоры ходят по нашему дому! А как разобраться, я тебе скажу: выгнать их к чёртовой матери! Гермиона схватила его за шиворот и поволокла в гостиную. Когда она злилась, сил у неё как будто прибавлялось в несколько раз. Из-за всех последовавших нотаций Рон так и не успел задаться вопросом: если Вьен и Криви были в прихожей, то кто же заперся в библиотеке?

***

Рон опять лёг пораньше, сразу после ужина, состоявшего из сладкой пшеничной каши, гренок и вкуснейшего чая близнецов. То ли сказались переживания вчерашней ночи, то ли он просто утомился за день, но ему снова захотелось спать, и он отправился в их с Гарри комнату. Надо было выспаться хоть немного до того, как появится второй дух. Рон заснул, как только его голова коснулась подушки — а ведь раньше такое бывало только после насыщенных тренировок или снотворного мадам Помфри. Разбудило его заливающее всю комнату сияние. Рон сел, протирая глаза и щурясь от яркого света. Он не сразу рассмотрел гостя, чья фигура была окружена золотыми лучами, а когда рассмотрел, то замер с раскрытым от изумления ртом. Перед ним сидел мужчина лет тридцати с темно-русыми волосами и бородой, одетый в белоснежный хитон. Это лицо нельзя было не узнать — оно взирало с каждой иконы, со множества картин, открыток и упаковок для пасхальных яиц. — Иисус?! Что ему нужно сделать? Стоит ли встать на колени? Поклониться? Поцеловать подол? Учитывая то, что длиной хитон был выше колена, последнее действие представлялось как-то не очень по-христиански. — Здорово, чувачок, — поприветствовал его Иисус и поднёс ко рту тлеющую самокрутку. Затянувшись, он с наслаждением выдохнул, а помещение наполнились удушливым дымком. — Мой второй дух — это Иисус? — неверяще повторил Рон. — Именно я, — дух шутливо поклонился, не вставая не стула. — Вообще-то все считали, что было бы эпичнее, явись я в качестве третьего духа. Но завтра я никак не могу. У меня день рождения. — П-правда? Я не знал… Иисус закатил глаза, на мгновение став очень похожим на Гермиону. — Двадцать пятое декабря, балбес. Рождество. Моё Рождество. — А, — спохватился Рон. — Ну да. Логично. — Так что прошу меня любить и жаловать в качестве духа Настоящего Рождества. — Я люблю тебя! — выпалил Рон и тут же испугался, что прозвучало это двусмысленно. — Как Иисуса, а не как люди обычно любят друг друга. И жалую. Иисус только махнул рукой. — Я не знаю, чем любовь ко мне принципиально отличается от остальной, но можешь любить меня так, как тебе хочется. — Ну это такая любовь, знаешь… в ней есть уважение и благодарность за то, что ты пожертвовал собой ради нас… — Чего? — Иисус сощурился, с трудом вглядываясь в лицо собеседника сквозь дым, который сам же и напустил. — Я собой ради вас не жертвовал! Это вы, придурки, пожертвовали мной ради своих дурацких убеждений и нежелания меняться в лучшую сторону! — Но ты же взял на себя чужие грехи, чтобы спасти род людской, — возразил Рон. — Вот бестолочь, — с досадой вздохнул Иисус. — Ну как я могу взять на себя чужие грехи? Искупить можно только свои собственные, да и то не всегда. Думаешь, от моих страданий какие-то маньяки-убийцы-насильники очистились и вознеслись? Да нихрена. А если бы так и могло быть, то в жопу такое искупление! Да я бы в жизни не полез на чертов крест, даже если бы это очистило людей от грехов! С какого перепугу я должен страдать ради того, чтобы конченные ублюдки попали в рай и сделали из него черт знает что? Иисус поднялся со стула и начал раздражённо мерить шагами комнату, сцепив подрагивающие руки за спиной. — Ты хоть знаешь, каково это — когда тебя прибивают гвоздями к кресту? Охренеть, как больно! А потом вешают на жаре, без воды, без еды, без косячка! — Мне жаль, — пробормотал Рон, напуганный такой сценой. Он как-то не задумывался раньше, что чувствовали распятые люди. — «Мне жаль», сказал он, — противным тоненьким голосом передразнил Иисус. — Ни черта тебе не жаль! Вообще никому не жаль! Сделали из моего истерзанного трупа сувенир и радуетесь, а мир так был полным дерьмом, так и остался! Я говорил вам любить друг друга и жить в согласии, а вы что устроили? — А у нас педики расплодились, — Рон со стыдом опустил голову. Иисус зарычал от злости и швырнул самокрутку на пол. — Какие педики, идиот малолетний? Я сказал «любовь и мир»! Где ты там педиков углядел? Почему все переворачивают мои слова с ног на голову? Я им говорю «живите в мире», а они устраивают крестовые походы во имя меня! Я им говорю «любите друг друга», а они предают людей пыткам и казням, потому что те отличаются от большинства цветом волос, ориентацией или ведущей рукой! Возле двери вдруг полыхнула серебристая вспышка, быстро разросшаяся в подобие крупной трещины, только находилась она не на стене, а прямо в воздухе. Оттуда высунулась мохнатая голова уже знакомого Рону австралопитека. — Иисус, мы же это обсуждали. Мы прорабатываем проблемы моего потомка, а не твои. У тебя есть психолог, на такие темы надо говорить с ним. — Психологи появились только в этом веке, а до тех пор я так и ходил с непроработанными травмами! — огрызнулся Иисус. — Почти две тысячи лет! Думаешь, сотня лет терапии так легко всё исправит? — Иисус, успокойся, — медленно проговорил Пит. — Вдох-выдох. Не все люди плохие. Войди в поток, найди ресурс. Сделай то, за чем сюда пришёл. Иисус несколько раз глубоко вздохнул, закрыв глаза. Дядюшка Пит одобрительно кивнул и скрылся в межпространственной трещине, которая растаяла в следующую же секунду. Иисус открыл глаза и встряхнулся. Пошарив в складке хитона, которая оказалась карманом, он извлёк оттуда ярко-лиловые очки в форме звездочек, надел их и натянуто улыбнулся. — Австралопитек прав. Не все люди плохие. Моя задача — сделать так, чтобы хороших людей стало как можно больше. Займёмся твоим уроком. Следуй за мной. — А мы разве не переместимся куда-то? — робко поинтересовался Рон. — Зачем? Я дух Настоящего Рождества. Мы останемся в этом времени. Косячок будешь? — он протянул новую самокрутку, но Рон отрицательно помотал головой. — Ну и правильно, нет в травке ничего хорошего. А то покуришь, на тебя снизойдет мудрость, ты поспешишь рассказать людям, а они тебя за неё на кресте распнут. Иисус прошёл прямо сквозь дверь, будто её и не было, а Рон остановился в нерешительности. Ему тоже надо было вести себя, как привидение, или он мог открыть её по-человечески? — Проходи, как хочешь, — донеслось снаружи. Рон привычно дёрнул ручку и вышел из комнаты обычным способом. Кивнув ему, Иисус направился к лестнице. Ступеньки, которые обычно скрипели, как резаные поросята, не издали ни единого звука под шагами бесплотных духов. Рон даже из любопытства топнул посильнее, но добился только того, что его нога провалилась в лестницу по колено. Испугавшись, он с силой дёрнул ногу обратно, и она вышла так легко, что он едва не свалился на спину. Иисус совсем не по-божески рассмеялся, глядя на его неуклюжие движения. — Пришли, — сказал он, указывая на приоктрытую дверь гостиной. — Слушай и смотри внимательно, только не психуй. Из гостиной доносились тихие голоса. Кто-то беседовал там полушепотом, причём даже свечи не зажёг. Рон осторожно приблизился к проему, из которого падала на паркет золотистая полоска приглушенного света камина. На диване расположились Гарри и Гермиона, и то, как близко они находились друг к другу, очень не понравилось Рону. — Я давно хотел тебе сказать… — негромко проговорил Гарри, но замолчал, не закончив фразу. Гермиона взволнованно облизнула губы. — Что? — Ты мне очень симпатична. Рон выпучил глаза, не в силах даже выругаться. Гарри и Гермиона?! Гермиона и Гарри?! У него за спиной?! — Правда? — выдохнула Гермиона. — Ты тоже мне нравишься, Гарри. — Какое облегчение… Я ужасно боялся, что ты не ответишь мне взаимностью. Мне казалось, что ты неравнодушна к Рону. Гермиона отпрянула от него в изумлении. — К Рону?! Боже, нет! Конечно же, нет! Он мне как брат. Туповатый младший брат, который не понимает элементарных вещей. С ним невозможно строить отношения. — Я рад, что ошибся. Знаешь, — Гарри огляделся по сторонам, посмотрел прямо сквозь Рона, который, очевидно, был невидим, — здесь никого нет и не будет до самого утра. Мы могли бы… — О… Ну, я не против, — Гермиона покраснела, но улыбнулась. — Хочу только убедиться… Ты-то уже знаешь правду? — Что ты на самом деле парень? Разумеется. Если до этого Рон думал, что охуел, то теперь понял, что тогда было ещё ничего. А вот сейчас он охуел по-настоящему. Гермиона не может быть парнем! У неё же голос девчачий! И волосы. И лицо. И ноги. Ну невозможно это! Вообще никак. — Ох, блять, — выдавил он, увидев, что происходит: Гарри резким движением спустил колготки подруги и задрал юбку, а под ней… Рон почувствовал, что ноги становятся ватными. У Гермионы был член. Огромный толстый член с выпуклыми венами и блестящей головкой. Настоящий, сука, гигантский хуище! — Иисус… — беспомощно пролепетал он севшим голосом. — Это что за ебаный нахуй такой? — Это называется пенис, чувачок, — доброжелательно объяснил Иисус. — У тебя он тоже есть. Правда, поменьше. Гораздо меньше. Он показал пальцами расстояние сантиметра в два. Гарри и Гермиона, тем временем, полностью избавились от одежды. Лифчик с небольшими силиконовыми вставками упал на ковёр, и Рон увидел, что у подруги (бывшей подруги?) плоская — совершенно точно мужская — грудь. Да ещё и с кудрявыми волосками. — Да-а, понимаю, почему ты скрывала от Рона такое достоинство, — восхищённо вздохнул Гарри, разглядывая член. — Если он и смирится с его наличием, то комплексовать все равно будет до конца жизни. — Рон такой отсталый и упертый. Все щадят его чувства, но когда-нибудь родители должны будут наконец-то ему рассказать, что девушек на самом деле не существует. — Пусть это лучше случится поздно, чем рано, — пожал плечами Гарри. — Так не хочется выслушивать его вопли, когда он узнает правду о мире. Но давай не будем о нем. Перейдём к более приятному… Ты меня или я тебя? Рон медленно сполз на пол, обхватив руками колени. — Не может быть… — прошептал он. — Этого не может быть. Иисус прикрыл дверь гостиной, пальцем подманил стул и сел, наклонившись к Рону. — Это твой второй урок. Знай, что ты никогда не видишь всю картину. Рон медленно поднял глаза на духа. — Какую картину? — с трудом шевеля губами, спросил он. — Да любую. Картину мира. Картину чьей-то жизни. Картину какого-то события. Ты всегда владеешь лишь частью информации. Помни об этом, когда выносишь суждение. Даже если всё кажется очевидным, не забывай: всегда может быть нечто, способное кардинально изменить твоё мнение, но о чем тебе не известно. Иисус посмотрел на самокрутку, от которой остался совсем уже жалкий окурок. — Аминь, — сказал он, и окурок мгновенно удлинился до прежнего состояния. — Полезное заклинание. Вы его почему-то забыли и включили в молитвы. Впрочем, ведущим здоровый образ жизни оно ни к чему. В переводе с древнеарамейского языка это означает «Да не закончится моё курево»… Так вот, вернёмся к важному. Знаешь, при жизни я говорил много всякого, иногда очень полезного, а иногда и полную срань, но есть одна фраза, которая мне нравится чуть ли не больше всего остального: не суди. — Не суди? — эхом переспросил опустошенный Рон. — Кажется, там должно быть продолжение. Не суди, да не судим будешь. — Не-а, — качнул головой Иисус. — Продолжение уже люди додумали. Я сказал просто «не суди». Потому что все вы — дебилы тупорылые. А чем человек тупее, тем больше он любит осуждать других. Ежу ведь понятно, что тупой человек умного вердикта не вынесет. Ты в любом случае будешь судим другими, раз уж мир полон идиотов, и не можешь отвечать за их мысли, действия и слова. Но ты отвечаешь за себя. Поэтому не суди, мать твою. — Не буду, — пискнул Рон, хотя не очень-то понял, о чем вообще шла речь. Но раз сам Иисус говорит… — Ты никогда не знаешь всего, что произошло, что делают другие люди, что у них на душе и чем они живут. Видишь только несколько граней из множества, и картина, которую ты составил у себя в голове, может быть обманчивой. Вот, например, ты всю жизнь думал, что единственная сексуальная норма — это отношения мужчины и женщины. А оказалось, ты не видел всей картины. Женщин не существует. Есть только мужчины и мужчины. Упс. Дух развёл руками. На его лице играла издевательская ухмылка. — А ты точно настоящий Иисус? — осторожно спросил Рон, с трудом контролируя прерывающийся голос. — Точно, точно. Видишь — шрамы от гвоздей. Иисус продемонстрировал ладони, на которых розовели следы ужасающей казни. Рон кивнул — все выглядело убедительно. — Ладно, чувачок, мне пора, — дух поднялся и жестом отогнал стул обратно на место. — Провожу тебя до спальни и пойду готовиться к вечеринке. А ты поскрипи мозгами. Если что — молись. Я, конечно, не отвечу, но выговориться в никуда — тоже своего рода терапия. Рон едва запомнил, как брел вверх по лестнице под болтовню Иисуса, чьи слова будто старательно огибали мозг, не желая укладываться в голове. Он даже толком не попрощался с господом богом, а просто рухнул на кровать и уставился в потолок, пробормотав что-то невнятное.

***

Утром его разбудил крик Клювокрыла. Гиппогриф нередко бесился ни свет ни заря, если его недостаточно плотно кормили вечером — теперь животному нужен был ранний завтрак. Рон медленно сел на кровати. Сейчас его совершенно не заботило, что там хотел Клювокрыл. Этот второй дух… «Мне всё приснилось, — осознал Рон. — Всего лишь бредовый сон. Как я мог сразу этого не понять? Ну серьёзно — Иисус? Парень-Гермиона?» Его блуждающий взгляд вычленил что-то непривычно яркое. На полу лежали лиловые очки в форме звезд, которые надевал дух из его видения. — Это правда… — в ужасе прошептал Рон, вцепившись в собственные волосы немеющими пальцами. — Это все было правдой… Он кое-как выпутался из одеяла, чуть не свалившись на пол, и почти подполз к очкам. Они были настоящими, совершенно точно осязаемыми. Рон вскочил, не зная, бежать ему за помощью или сразу выброситься в окно. — Очки… Иисус… Женщины… Нет… Нет… Не-е-е-е-ет!!! Рон упал на колени и зарыдал. Продолжение следует.