Лорд Наоборот - драбблы

— Это… это мне? Колин неверяще смотрел на камеру. Вот она, небольшой куб с огромным байонетом, лежит на помятой красной бумаге, которой была обернута коробка. Око-4000. Моментальная печать на колдоплёнку. И два портретных объектива — светосильный пятидесятимиллиметровый и чуть потемнее, но ещё дороже, восьмидесятипятимиллиметровый. — Шутишь? — голос Колина сел. Придётся вернуть в магазин. Слишком дорого. — Ты всю зарплату на него потратил? — Ничего не всю. Чуть больше половины. — Это же дохрена! — И что? Мы не бедствуем. До следующей зарплаты с голоду не умрём. — Я не могу просто жить на твои деньги, ещё и принимать такие подарки! — На деньги моих покойных родителей, — поправил Геланор. — Ну, и мне повезло с работой. Тебе тоже повезёт. Месяц туда, месяц сюда — какая разница? — Ага, только черта с два я буду получать столько же, сколько зооартефактор. Блин, даже выговорить сложно. Геланор рассмеялся. Колин насупился и скрестил руки на груди. Он даже не понимал, чем Вьен занимается, работая в этой отрасли, придуманной учёными Ильверморни вместе с китайцами и русскими. Он очень старался вникнуть, но из рассказов Геланора извлёк только то, что тот создаёт какие-то артефакты из мёртвых и не очень животных… — Обиделся? Мрачное выражение тотчас сошло с лица Колина. — Ты что, как я мог обидеться? Просто… Просто это… — Не примешь — обижусь я, — заявил Вьен. Колин в бессилии топнул ногой. Потом ударил кулаком воздух. А потом повис у Геланора на шее, взахлёб шепча слова благодарности. *** — Я хочу тебя сфотографировать, — сообщил Колин спустя несколько дней, когда разобрался с настройками. Геланор устроился на диване, читая жуткого вида трактат о свойствах фекалий единорога, меняющихся в зависимости от того, находятся они вне единорога или внутри. — Прямо сейчас? Со свитком о говне? — Нет… — Колин замялся, смутившись. Идея, которую он только что считал отличной, вдруг показалась ему слишком уж смелой. — Хочу… хочу тебя в… в образе нимфы. — Хочешь меня в образе нимфы, — повторил Геланор, растягивая слова. Колин кивнул и на несколько мгновений даже позабыл, что в действе должны были участвовать не только они, но и колдоаппарат. — Сфотографировать, — поспешно уточнил он. Через час всё было готово. Колин превратил диван в древнегреческую скамью, выглядящую точно, как в книге о похождениях Одиссея, набросил на неё четыре шёлковых лоскута, стену закрыл грязно-зелёным тканевым фоном, под потолком наколдовал виноградную лозу, которая рамкой должна была спускаться по бокам предпологаемого кадра. Из окна лился мягкий золотой свет. В дверях появился переодевшийся Геланор. Ну, как переодевшийся… Завернувшийся в огромный отрез из зелёного шёлка. — Садись сюда, — скомандовал Колин, одной рукой указывая на скамью, другой подкручивая высоту штатива, на котором стояла камера. — Ко мне спиной. — Мне надеть линзы? Колин задумался. С одной стороны, он хотел бы снять Вьена таким, какой он есть, а с другой, если кто-то увидит эту колдографию и его красные глаза… Будет нехорошо. — Надень, — кивнул он. Вьен сел на скамью. — Повелевай. Колин приник к видоискателю и зажмурил левый глаз. — Опусти ткань. Чтобы видно было плечо. Немного ко мне, вполоборота… Нет, другой стороной. Голову поверни. Смотри не на меня. Чуть ниже и левее… Ага, хорошо… Теперь ещё ниже ткань… М-м, нет… Оголи оба плеча. И ткань слева пониже. Шёлк соскользнул, оголяя спину Геланора. Колин уже собирался нажать на кнопку, как ткань вдруг с шорохом упала, не удержавшись на «нимфе» и обнажив не только спину, но и то, что находилось ниже. — Я поправлю. Чтобы стало так, как у меня в голове, — сказал он и двинулся к Геланору с твердым намерением. От взгляда на полуголого Вьена намерение затвердело ещё больше. Колин честно пытался поправить шёлк, но едва он взялся за край лоскута, его разум стремительно командировался из верхнего мозга в нижний. Он плохо помнил, когда именно жёсткая мраморная скамья превратилась обратно в мягкий диван, и даже не понял, кто кого первым схватил и повалил на беспорядочно разбросанные отрезы. О брошенной камере он вспомнил только когда зажглись зачарованные свечи. «Золотой час», любимый всеми фотографами, прошёл. Наступили сумерки. — Мордред, — пробормотал Колин. — Как быстро стемнело… Не успели сделать ни кадра. — Завтра попробуем, — пожал плечами Геланор, снимая линзы, которые не любил носить без необходимости. *** Следующую попытку решено было провести в их небольшом саду. Колин едва не свалился с ограды, когда устанавливал чары, которые должны были скрыть происходящее от тех, кто вырос до трёх и более метров и теоретически мог, проходя мимо, взглянуть поверх ограды и увидеть то, чего видеть не следует. Геланор, снова завернутый в шёлк асимметричным образом, стоял под дубом, держа в руке сорванную веточку. Его волосы украшал венец из дубовых листьев, чьё право быть деталью образа Колин отстоял вопреки уверениям Вьена, что венец обязательно должен быть лавровый. Ему не нравилась строгость лавра. Волнистые края дубовых листьев выглядели идеально, и Геланор был невероятно похож на Диониса. Только не шлялся по дриадам и сатирам. Колин замер у видоискателя, затаив дыхание. Золотистый свет заката пробивался сквозь листву дуба, обрисовывая тёплым сиянием профиль Геланора, его обнажённое плечо, изгиб шеи. Он был до неприличия прекрасен. И абсолютно невозмутим. В его позе читалась та самая, присущая мифическим созданиям, отстранённость — как будто он и впрямь был лесным божеством, на миг снизошедшим до смертного мира. Нет, это был уже не Дионис. Аполлон — пожалуй, если бы только волосы бога приобрели чёрный цвет. Может быть, сам Аид… Кто вообще сказал, что Аид — это какой иссохший дядька средних лет, с которым никто не хочет знаться? — Я подумал… — Колин выпрямился, так и не сделав снимок. — Если ещё немного подождём, свет станет оранжевым. А листья давай перекрасим в чёрный. Как будто ты владыка подземного царства. — Сатана? — ухмыльнулся Вьен. — Вот! — радостно подскочил Колин. — Вот такая улыбка мне нужна! И нет, не сатана. — Уверен? У меня только что возникла дьявольская мысль. И Геланор сбросил шёлк на траву. Нижнего белья на нём, конечно же, опять не было. — Что, если я буду прикрываться только веткой? Колин облизнул губы. Вьен ухмыльнулся ещё шире, и он не выдержал. Ветка полетела в сторону и шмякнулась у корней дуба, с которого была сорвана. И этот закат они снова в буквальном смысле проебали. *** Прошло пять дней — и вновь настали выходные. Колин лишь пару раз брал в руки камеру — сфотографировал птичек в саду и попытался заснять луну, но фокусного расстояния было маловато. По большей части он был занят поисками работы. Наведался в офис небольшой газетёнки, но там его послали на все четыре стороны, аргументиров тем, что без гражданства магической Америки он тут никто. Колин даже придушил свои совесть и самоуважение и попробовал было контраргументировать, напомнив про свой статус героя войны, но на черствых америкашек это не подействовало. Им было плевать на всё, что происходило в Британии. Половина даже не знала, кто такой Волан-де-Морт. Колин вернулся домой в ужасном настроении. Он чувствовал себя бесполезным. Геланор легко получил гражданство — директор Ильверморни, увидев его таланты, вцепился в него руками и зубами, расписал, как Вьен важен для магической науки, и с помощью нескольких министерских шишек организовал ему не только гражданство, но и хорошую скидку на покупку жилья. Геланор купил небольшой особнячок на деньги с продажи дома Уокеров и с тех пор называл это место их с Колином домом. Но формально Колин был ему никем. Будь они разного пола, могли бы пожениться, и гражданство Колину было бы обеспечено. Но нет. Закон не позволял. Вьен чуть ли не ссорился с директором, убеждая его посодействовать с гражданством Колина, но тот вздыхал и говорил, что на особых основаниях получить его не выйдет. Только на общих, а для этого предстояло прожить в Америке три года. Колин не хотел три года сидеть на шее у Геланора! Он написал в какую-то контору, где требовался секретарь. Выяснилось, что секретарь требовался с большой грудью и малой порядочностью. На должность продавца аквариумных рыбок тоже не взяли. Не повезло и в кафе, где искали официанта. К субботе настроение всё-таки поднялось. Как и всегда в выходные, ведь время, проведённое с Геланором, неизменно сводило на нет почти все тревоги. — Ну что? — спросил Вьен. — Будем фотографироваться? Можно и не ждать заката. Наколдуем нужный свет и всё. — Хочу естественный! — заупрямился Колин. Вечером он снова суетился, обустраивая место для съёмки. Камеру — на штатив, Вьена — в шелка. Геланор от нечего делать читал инструкцию от колдоаппарата, которую Колин бросил куда попало. — Слушай, — позвал он через некоторое время, — ты знал, что у него есть таймер? Можно просто включить, и он будет снимать несколько раз через заданные промежутки. — Знал. Но мне это не надо. — Уверен? — губы Геланора растянулись в лукавой усмешке. — Ты мог бы тоже накинуть ткань. Нажать на кнопку и делать то, что и раньше. — Что? — до него дошло не сразу. — Ты имеешь в виду?.. — Ага. Древнегреческое домашнее видео. Ну, точнее, колдофото. Колин так и замер, открыв рот. Челюсть удалось подобрать далеко не сразу. Ему только что предложили… предложили… снять домашнее порно? — Т-ты… извращенец, — с трудом выдавил он. — Ага, — легко согласился Геланор. — Но я бы не предложил, если бы не был уверен, что тебе понравится. О, Колину понравилось, ещё как. Пришлось даже отойти, чтобы принять душ и всякое такое, представляя, что может выйти по итогу подобной съёмки. Чисто с художественной точки зрения, разумеется. К завтрашнему утру Колин набрался смелости. На золотой час было решено положить большой и толстый американский хотдог. Комнату полностью освободили, штатив поместили в углу. Из антуража — ничего лишнего, только подушки на полу, небрежно брошенные на них отрезы ткани, простой однотонный фон. И больше никакого реквизита. Камера стояла на штативе. В целом, в помещении, не считая камеры, стояло четыре значимых объекта съёмки. — Ну что, начнем? Геланор устроился на подушках. Колин нажал на кнопку — настройки уже были выставлены — и несмело подошёл к нему. Вьен протянул ему руку. — Ну же, не бойся. Этого не увидит никто, кроме нас с тобой. Колин зажмурился. Камера щелкнула, засняв его, мнущегося, как идиота, в нерешительности. Но это был только первый кадр. Колин сделал глубокий вдох и распахнул шёлковый отрез. Камера щелкала и щелкала, терпеливо фиксируя весь спектр — смущение, страсть, нежность. Ни Колин, ни Геланор не заметили, когда щелчки прекратились. Может быть, плёнки и не хватило на все. Или батарея села. — Интересно, что там получилось, — прошептал Колин, уткнувшись носом в шею Геланора. — Потом посмотрим, — лениво ответил Вьен, обнимая его покрепче и явно не желая отпускать даже на минуту. — Если, конечно, у тебя хватит смелости. Колин фыркнул. Через полчаса он всё-таки добрался до камеры. Можно было бы приманить её обычным Акцио, но он побоялся так грубо обращаться с дорогим аппаратом. Он открыл отсек для сделанных снимков. Конечно же, первый выглядел так нелепо, что его хотелось уничтожить. Второй — чуть получше. А вот третий… И четвертый, и все остальные… — Мерлин, — выдохнул Колин. — Мы выглядим… так… — Сексуально? — подсказал Геланор, обнимая его за талию. — Живо, — поправил Колин. Он остановился на одном кадре. Они оба смотрели в объектив, внезапно отвлеченные очередным щелчком. Колин — с широко раскрытыми глазами и румяными щеками, Геланор — с мягкой, спокойной улыбкой. И они были счастливы. Минимум движения: поворот головы, долгий взгляд в объектив - и всё. — Этот… этот я оставлю, — тихо сказал Колин. — Все оставь, — прошептал Геланор. — Это же наша история. Я бы сказал, история любви, но прозвучит слишком ванильно. Колин отложил камеру, перевернулся и прижался лбом к его лбу. — Спасибо, — сказал он очень серьезно. — За камеру. И за… это. — Люблю тебя, — шепнул Геланор. Колин провел рукой по его щеке, мысленно отметив, что взгляд — тот особый взгляд, которым Вьен смотрел только на него — ничуть не изменился, несмотря на то, что радужная оболочка теперь была заклеймлена кроваво-красным цветом чёрной магии.