Лорд Наоборот - драбблы

Колин закрывал глаза и снова видел это: берег Чёрного озера, мокрую траву и фигуру в тёмной мантии, неподвижно лежащую на склоне. Несколько пустых флаконов из-под зелья, брошенная на землю сумка… Колин видел это и снова ощущал ужас и отчаяние, которые испытал в тот день. «Всё хорошо», — твёрдо говорил он самому себе, но дыхание сбивалось, а из горла рвались мучительно душащие рыдания. «Хватит, хватит, хватит», — повторял он, сжимаясь в комок и заставляя себя вспомнить что-то из недавнего. Геланора, искренне возмущенного тем, что в чёртовой Америке не продают то самое лимонное мороженое. Геланора, готовящего завтрак. Плачущего Геланора, который, Мордред побери, тоже не мог справиться со всем пережитым. И Колин просто не имел права постоянно искать у него утешения и бежать к нему каждый раз, когда накатывает паника. Ничего, убеждал он себя, это пройдёт. Директор Ильверморни пообещал им психолога. Оказывается, при школе имелся не только одинокий колдомедик, а целый штат специалистов, в том числе и по психическому здоровью. Надо было просто дождаться начала семестра. После нескольких лет мучений наконец настал мир. Все должно было быть хорошо, пусть не сразу, но хотя бы через какое-то время. Иначе он в один прекрасный день не выдержит напряжения и умрёт, а там уж спросит с бога по полной. И всё-таки в глубине души Колин не особо надеялся на психолога. Ему казалось, что в нём что-то сломалось в момент, когда они с Люпином нашли Геланора у озера. Несколько минут ему казалось, будто тот… и за эти несколько минут что-то произошло в его тупом мозгу, из-за чего он никак не может восстановиться и понять, что всё позади, что Волан-де-Морт мёртв, а Дамблдор, или Гарри, или кто там сидит в их бывшем враге-соратнике, далеко и уже не дотянет до них свои загребущие лапы. Колин закрыл глаза и снова оказался там. Он бежал, глядя на зарево огня, задыхаясь и повторяя про себя: «Гел знает, что делает, у него всё под контролем, он в порядке…» Люпин тихо матерился на бегу и, кажется, тоже не сводил глаз с Адского Пламени, которое стремительно уменьшалось. Это могло означать две вещи: либо Вьен справился с чарами и сумел погасить огонь, либо… Они бежали целую вечность. А потом — Чёрное озеро, трава, склянки… Геланор лежал без движения, раскинув руки. Люпин, подбежавший первым, упал перед ним на колени, наклонился… — Не дышит! — прошептал он. Ноги Колина подкосились. Он едва помнил, как подполз к Геланору по отвратительно мокрой и колкой траве и вцепился в холодную безвольную ладонь. Она была слишком холодной, слишком… Надо было его согреть… Здесь ведь сыро, так легко простудиться… Руки едва слушались, когда он стянул со своего пальца кольцо со слезами феникса, надел на палец Геланора и из последних сил выдавил пароль. Потом — слава богу, запомнил! — постучал нужным образом по кольцу самого Геланора, чтобы использовать и вторую порцию противоядия. Люпин бесцеремонно хватал Вьена за запястья, щупал шею и срывающимся голосом бормотал: — Пульса нет… Сукин сын… Сукин сын, только посмей… Потом начал делать ему искусственное дыхание. А Колин мог только смотреть, беспомощно сжимая руку Геланора. Кажется, в этот момент он вообще не думал, поэтому не чувствовал течения времени, ощущая лишь бескрайний ужас. Колин не был уверен, но, возможно, у него были галлюцинации: он слышал, как ворочаются какие-то огромные склизкие штуки, похожие на стебли растения, которых здесь никак быть не могло. Наверное, от испытанного шока клетки его мозга начали отмирать или что-то в этом роде, и теперь это сказывалось, причём сильно. Колин уже заставлял себя вспоминать то, что произошло дальше — Люпин резко распрямился и выдохнул: «Жив!», и через несколько минут Геланор открыл глаза. Каждый раз, чтобы прокрутить эти события в голове и напомнить собственному мозгу, что всё закончилось хорошо, приходилось прикладывать усилия, иначе они бесконечно повторялись, обрываясь на том моменте, когда Колин почти поверил, что Вьен… нет, даже в мыслях он не мог произнести это слово. Вот он, долгожданный мир… То, о чём они мечтали, чего так отчаянно желали, оказалось лишь очередной борьбой. Только уже не с людьми, а с ядом, созданным собственным разумом из пережитого ужаса. Особенно плохо было по ночам. Колина мучили кошмары, а Геланор не давал ему пить слишком большие дозы успокоительных. И сам не пил, говорил, что уже становится зависимым, а зависимость и психологическую травму лечить сложнее, чем просто психологическую травму. Вьен держался хорошо, по крайней мере, Колину так казалось. То, что первую неделю каждой второй его фразой было «Ебаный Гарри» или «Ебаный Дамблдор», наверное, являлось хорошим знаком — у него остались силы на злость. Иногда к этому добавлялось «Сраный Сириус» и «Блядский Грюм». А вот у Колина сил не было ни на сраных Сириусов, ни на блядских Грюмов, ни на ебаных Дамблдоров. Первую неделю всё его существование сводилось только к тому, чтобы найти какой-то баланс между реальностью и прошлым. Поначалу в голове даже не оставалось места для надежд, он только и делал, что внимательно следил за состоянием Геланора, а это было задачей не из лёгких, ведь тот при желании мог тщательно скрывать свои чувства, и старался не сорваться сам. — Сука, ебаный Дамблдор, — бормотал Геланор, которому никак не удавалось изменить цвет радужных оболочек на что-то одинаковое. Стоя перед зеркалом, он направлял кончик палочки на свой глаз, удерживая веки пальцами свободной руки, чтобы не моргнуть во время заклинания, но у него не получалось и он все равно рефлекторно жмурился в четырёх попытках из пяти. А на пятой левый глаз получался темнее правого. Или правый приобретал зелёноватый оттенок, которого не должно было быть. Когда глаза начали слезиться, он отложил палочку и надел солнцезащитные очки. — Мне нужны линзы, — решил он. — А теперь давай подумаем, стоит ли вернуться к старому цвету. Может, к охуительно аристократической и совсем слегка инфернальной белизне моей кожи больше подойдёт небесно-голубой? Колин не выдержал и разрыдался. Плач не приносил никакого облегчения, ему хотелось кричать во всю глотку, но он сдерживался из последних сил, потому что Геланор не заслуживал такого — вытаскивать из ямы и самого себя, и беспомощно скулящего Колина. Но и успокоиться не мог, ревел, как ребёнок, потом начал задыхаться, и чем меньше кислорода попадало в лёгкие с каждым судорожным вдохом, тем отчётливее он ощущал, что снова находится там, в Хогвартсе, у озера, чувствует под собой холодную траву… Помогло только зелье, которое Вьен почти насильно влил ему в рот. И лишь тогда он увидел, что Геланор тоже плачет. Колин смотрел, как слёзы текут по его щекам и ненавидел себя за этот чёртов нервный срыв. — Блядь, почему? Ну почему? — сквозь слёзы бормотал Геланор. — Почему всё это дерьмо должно было с нами случиться? Я просто, блядь, хотел уйти! Мало ему было жертв? Мало моей семьи, Поттера? Почему ты должен был потерять брата? — Брата?.. — Колин даже не сразу вспомнил. — Деннис, да… В кроваво-красных глазах Вьена появился испуг. — Колин… Ты точно ничего не… — он указал чуть подрагивающей рукой на собственный висок. — Ничего не делал со своей памятью? Тот покачал головой. — Нет. Я просто… почти о нём не думаю. Не знаю, почему. — Уверен? Ментальная магия — не шутки. Даже от небольшой ошибки могут быть побочные эффекты. — В виде истеричности, например? — Колин выдавил из себя неестестественную усмешку. — Если ты что-то сделал, мне нужно знать. Иначе я не смогу помочь. — Нет, здесь нечто другое, — шёпотом отозвался Колин. — У меня мозги как будто замкнулись на нескольких событиях. Я постоянно вспоминаю, как ты… тогда, у озера… чуть не… А потом, как ты сбежал от меня в очередной раз, а вернулся… — С красными глазами? — И как ты сражался там в кругу инферналов… И мне было так страшно… Каждую секунду я мог тебя потерять… Оно просто возвращается само и вытесняет вообще всё, что я должен чувствовать! Я знаю, что должен оплакивать Денниса, знаю, что должен пойти к родителям, что должен благодарить Люпина у его же могилы, но ничего не могу! — Ничего ты и не должен, — глухо проговорил Вьен. — Это старый ублюдок задолжал нам целую жизнь. Колин не ответил. Они сидели молча и оба не знали, что сказать. Да и нечего тут было обсуждать. И так понятно, что не поехать крышей после того, что произошло, невозможно. Главное, чтобы крыша в итоге всё-таки встала на место. Этой ночью Колин почти не спал — Геланор объяснил, что раз уж он был вынужден принять зелье днём, то на ночь уже пить нельзя, иначе — всё. Где транквилизаторы, там и морфин, где морфин, там и кокаин, где кокаин, там и кока-кола по два литра в день, где кока-кола, там и ожирение, диабет и ранний инфаркт. Но время шло, и постепенно становилось лучше. Да, первая неделя была долбанным адом, но всё-таки жизнь продолжалась, возникали разные бытовые проблемы, которые надо было решать. В домике, на комнатушку в котором расщедрилось американское министерство всяких дебильных дел, одна из соседок оказалась невероятно болтливой старой сучкой. И, похоже, запала на Геланора. Мозг Колина вспомнил, что такое ревность. Старушку чуть не хватил приступ от наколдованных крыс, и мозг Колина вспомнил, что такое чувство вины перед кем-то, помимо Вьена. Потом её пришлось отпаивать чаем с мятой, и Колин вспомнил, что такое разговоры с посторонними людьми, которые, в целом, оказываются доброжелательными, если не искать в каждом их жесте подвох и угрозу. А через некоторое время у Геланора начался конъюнктивит то ли из-за некачественных линз, то ли из-за раствора, в котором эти линзы хранились. Снова на весь дом слышались ругательства в адрес нехороших знакомых. Выяснилось, что в американских аптеках без рецепта можно купить только презервативы и смазку, а для обычных глазных капель требуется назначение врача. Встала проблема: чтобы врач осмотрел Геланора, ему нужно было показать глаза. Красные, почти нечеловеческие глаза. Стирать память доктору после визита казалось плохим вариантом. Колин ужасно распереживался, начал себя накручивать и почти поверил в реальный шанс того, что Вьен может ослепнуть. Потом где-то вычитал, как в древние времена, когда ещё не было лекарств, матери лизали глаза своим детям, страдающим от воспаления век, и решил провернуть то же самое с Геланором. Пришлось за ним гоняться. Сперва по комнате, потом по всему дому, а там Вьен выбежал на улицу, на ходу выкрикивая названия бактерий, обитающих в человеческой слюне и сильно перевешивающих её слабенькие бактерицидные свойства. Колин его, конечно, догнал, потому что бегал быстрее, но насильно лечить не стал. Просто обнял и попросил прощения за свою настойчивость. — Смотри! — Геланор вдруг указал на вывеску магазина. — Ветеринарная аптека. Сразу же родилась легенда про щенка, страдающего конъюктивитом. Продавец спросил только о породе, удовлетворился ответом «Ну, он большой и хвост метёлкой» и выдал глазные капли. Колин сперва сомневался, но Геланор убедил его, что это наилучший вариант, а действующее вещество, что для людей, что для собак, всё равно одно и тоже. Капли и правда оказались хорошими. Три дня — и конъюнктивита как не бывало. Только Колину снились кошмары про то, как в пылу битвы кто-то замечает цвет глаз Геланора, а дальше… Колин бил Авадой в студента, уже готового поднять вой, промахивался, а тот сам поднимал палочку, только направлял не на Криви… и Геланор падал, его глаза принимали обычный стальной оттенок, но стекленели, невидяще глядя в пустоту. Линзы удалось подобрать с третьей попытки. Выглядели они очень естественно, но не для Колина, который помнил каждое пятнышко на радужной оболочке Геланора. Ему не слишком нравились линзы, но он понимал: носить их необходимо. Красные глаза — это клеймо чёрного мага, зашедшего слишком далеко. Вьен рассказал, как определённые области Тёмных Искусств меняют внешность человека. И, по крайней мере, одна из этих областей — ритуалы с принесением человеческих жертв. Например, создание крестража или массовый призыв инферналов. Он даже высчитал, что жертв должно быть не менее трёх, чтобы получить достижение «Красноокий беложоп». — Во всем свои плюсы, — говорил Вьен, безо всякого смущения стягивая с себя штаны, за ними трусы и кидая туда же, где уже валялась рубашка. — Ты только посмотри на этот мраморный оттенок. Похож я на Манограффскую «статую в виде мускулистого мужчины»? Ну, если забыть о мускулах. Мускул у меня только один — мозг. Зато какой! Колин тоже провёл небольшое исследование и опытным путём выяснил, что после секса и ему, и Геланору спится гораздо лучше. Во всяком случае, в первой половине ночи. Он поделился этим со Вьеном, и тот подтвердил его предположение, попутно устроив небольшую лекцию про эндорфины, окситоцин и серотонин. Тут Колин и начал догадываться, что именно сломалось у него в башке — как раз вот эти самые молекулы. Прочитав пару книжек из местной маггловской библиотеки, он пришёл к выводу, что лечиться надо поеданием шоколада и частыми половыми актами. Геланора, правда, немного удивило то, что Колин во время секса начал есть шоколад. Тот загадочно пояснил двумя вычитанными в тех же книжках словами «Синергия и потенцирование», и Геланор сделал вид, будто всё понял. Колин сделал вид, будто не заметил, как Вьен наложил на него диагностирующее заклинание, явно сомневаясь, не спятил ли он, но в итоге оба остались достаточно удовлетворёнными для спокойной ночи. Пожалуй, это была одна из немногих ночей, когда Колин ни разу не проснулся ни от собственного кошмара, ни от неразборчивого озлобленного шёпота Геланора, с некоторых пор нередко разговаривающего во сне. Жизнь пока не стала идеальной. Её даже хорошей нельзя было назвать, но Колин чувствовал, что всё улучшается. Приближалось начало учебного семестра, когда их наконец должны были принять в Ильверморни, и теперь Колин был уверен: они оба справятся.