Лорд Наоборот - драбблы

Где-то на дне Северного моря, там, где солнечные лучи уже теряют свою силу и превращаются в бледные, дрожащие полоски света, скользящие по песчаному дну, располагалось небольшое владение. Это был не простой риф, а молочная ферма семейства Криви, известная в ближайших окрестностях своим исключительным дельфиньим молоком. Хозяйство представляло собой маленький, но мудрёный лабиринт из коралловых загонов, перегороженных сетями морской травы. В загонах лениво плавали дельфины — серые, гладкие, с вечно улыбающимися лукавыми мордами. В загонах постоянно витал (или правильнее будет сказать, плыл?) особый, ни с чем не сравнимый запах — аромат свежей рыбы и парного молока. Надоенное молоко быстро расфасовывали по пузырям-бидонам и отправляли с курьерами-скатами к заказчикам, которых было немало. Колин, старший сын владельца фермы, висел в толще воды у самого края загона, опершись локтями на коралловую изгородь. Ему было восемнадцать русалочьих лет, что по человеческим меркам соответствовало примерно тому же возрасту. Он лениво разглядывал свой длинный серебристо-зеленый хвост, которым гордился — чешуя блестела и переливалась даже в самом тусклом свете. Ему всегда нравился хвост, и он не раз задавался вопросом, как же так получилось, что природа не только мудра, но и разбирается в прекрасном. Определённо, хвосты — это самое замечательно, что существует в мире… Впрочем, нет, прервал он сам себя, есть вещь ещё удивительнее — это человеческий мозг. Колин, как считали мистер и миссис Криви, был несколько помешан на людях — двуногих существах, покоривших не только землю, но и морскую поверхность. А ведь было, действительно было в них что-то особенное, недоступное русалкам, и это что-то позволяло им творить настоящие чудеса… Рядом с Колином на песчаном дне сидел его младший брат Деннис. Деннис был младше на два года и отличался от Колина примерно так же, как сельдь отличается от акулы — вроде рыба, но совершенно другая. Сейчас Деннис сосредоточенно пытался прицепить доильный аппарат, сложную конструкцию из ракушек, рыбьих костей и эластичных водорослей, к проплывавшему мимо тюленю, который даже не жил в загоне, ведь тюленье молоко — совсем не то, что дельфинье. Оно далеко не такое полезное, слишком жирное, и у доброй части морского народа вызывает несварение. Тюлень был старый, с неровными усами в разные стороны и крайне недовольным выражением морды. Он уже дважды пытался предупреждающе куснуть Денниса за руку, но тот, увлеченный процессом, этого не замечал. — Деннис, — устало произнёс Колин, даже не поворачивая головы. — Это тюлень. — Ага… — В двадцатый раз говорю. Это тюлень. Самец. У него нет молока. Деннис наконец поднял голову и уставился на тюленя. Зверь оскалился. — А что, самцы совсем-совсем не доятся? Колин тяжело вздохнул. Он отвернулся от брата и снова уставился вдаль, туда, где за толщей воды угадывалось нечто иное. Его жизнь была расписана по часам и невероятно скучна. Утром — подъем, завтрак из планктона, потом дойка дельфинов. Дельфины, надо сказать, были существами своенравными. Они любили петь, резвиться и внезапно уплывать посреди процесса, оставляя молочников с пустыми пузырями. Колин научился уговаривать их, петь им песни и чесать за плавниками — дельфины это обожали. В полдень — проверка владений. Нужно было проверить сети, починить загоны, отогнать крупных рыб (они вечно совали носы куда не просят и пугали дельфинов). Днём — сбор заказов и отправление скатов. А вечером, наконец — несколько часов отдыха. Но либо до отвращения пустые, либо переполненные присутствием Денниса и мучительными разговорами. Младший брат порол такую чушь, что Колину хотелось то ли расплакаться от отчаяния, то ли ударить мелкого, то ли сперва второе, потом первое. Его хватало на полчаса-час, а потом он огрызался и уплывал к своему любимому месту — высокой скале, поднимающейся даже над поверхностью, откуда открывался вид на километры водной глади. Там, вдалеке, виднелись очертания берега. А на берегу — странные сооружения, сложенные из камня. Люди называли их замками. Колин часто смотрел на них в подзорную трубу — единственное по-настоящему ценное сокровище, которое попало в их семью. Труба досталась от деда, который нашёл ее на затонувшем корабле ещё в молодости. Корабль шёл из какой-то далекой страны, вёз товары — железные мечи, глиняные горшки и вот эту самую трубу. Колин навел трубу на берег. В окуляре, который сложно было держать совсем неподвижно, запрыгали очертания замка — серые стены, остроконечные башни, маленькие окошки. Люди, которые это построили, должны быть невероятно умными, думал Колин. Они наверняка разбираются в математике, в архитектуре, в философии. Они, наверное, собираются по вечерам и обсуждают высокие материи — смысл бытия, природу души, устройство вселенной. А не говорят о жирности молока и не путают дельфинов с тюленями. *** В этот вечер Колин опять поссорился с братом и уплыл в свой потайной уголок. Он сидел скале, прижимая трубу к глазу, и мечтал увидеть кого-то двуногого. Может быть, принцессу в пышном платье и маленьких-маленьких туфельках. Обязательно красных. Или прекрасного принца с длинными волосами и глубоким взглядом. И вдруг на горизонте, там, где небо встречалось с морем, появилось пятнышко. Колин протер трубу — пятнышко росло, обретало очертания. Корабль! Колин взволнованно забил хвостом, поднимая тучи брызг. Корабль был небольшим, не чета тем огромным торговым судам, что иногда проплывали мимо, но изящным, с высокими мачтами и белыми парусами, которые сейчас были убраны. Он приближался. Колин замер, оперевшись локтями на скалу, чтобы придать трубе большую устойчивость, и помолился Посейдону: его не должны были заметить. Прошло минут двадцать — и на корабле уже можно было разглядеть фигурки, сорок — и у фигурок появились лица. На палубе горели огни, Колин знал, что эти штуки называется фонарями и что работают на масле или ещё на чем-то, что люди добывают из земли. И там, у самого борта, стоял ОН. Колин чуть не выронил трубу в воду. Юноша. Самый прекрасный из всех людей, которых он когда-либо видел. А видел он, честно говоря, не так много — в основном утопленников, которых иногда прибивало к рифам после штормов. Но те были синими, раздутыми и не вызывали никаких романтических чувств. Этот же был живым. У него были черные волосы, такие чёрные, что отливали синим в свете фонарей. Они торчали в разные стороны, будто каким-то чудом оказались легче воздуха. На носу сидели очки — еще одно изобретение людей. А на лбу, прямо над бровью, красовался странный шрам в виде молнии. Юноша что-то горячо доказывал пожилому мужчине с длинной седой бородой, одетому в смешное платье. Колин, конечно, не слышал ни слова — музыка, ветер и расстояние делали свое дело. Но он видел жесты, видел, как юноша взмахивал руками, как сверкали его глаза за стеклами очков. И воображение Колина дорисовало остальное. «Поймите, мистер Седобород, — мысленно переводил Колин движения губ юноши. — Вся наша жизнь — это поиск смысла. Мы рождаемся, живем и умираем в море случайностей. Но есть ли у нас свобода воли? Или мы лишь марионетки в руках судьбы?» «О, мальчик мой, — отвечал мудрец, поглаживая бороду. — Твои вопросы терзали лучшие умы человечества на протяжении тысячелетий. Но только ты, с твоим пытливым умом и прекрасными глазами, способен найти на них ответы». «Я ищу, мистер Седобород. Но, кажется, мне нужна родственная душа, которая поможет мне раскрыть всю полноту моих мыслей, всё ещё скрытую от меня самого…» Тут юноша замолчал и уставился в ночное небо с таким выражением лица, с каким частенько взирал туда и сам Криви. Колин понял, что пропал. Он влюбился. Влюбился навеки. — Я должен найти его, — прошептал он, глядя вслед уже удаляющемуся кораблю, сменившему курс. — Должен поговорить с ним. Но как? Как русал может ходить по земле? Ответ был только один, и Колин, должно быть, потерял рассудок, если решился плыть за ним в Зловещую Впадину. *** О колдуне, который жил в Зловещей Впадине, ходили легенды. Говорили, что он не совсем русал. Что вместо хвоста у него черные щупальца, как у осьминога, и что он варит зелья, способные превратить русала в камень, в пену морскую или вообще в медузу без мозгов. Говорили, что он злой, страшный и берет чудовищную плату. Колин посомневался ровно два дня. За это время он надоил три дополнительных фляги самого лучшего дельфиньего молока, выслушал от Денниса теорию о том, что камни на дне — это на самом деле яйца драконов, которые вот-вот вылупятся, и чуть не сошел с ума от тоски. На третье утро он отправился в путь. Зловещая Впадина находилась далеко за пределами обитаемых рифов, в зоне, куда даже акулы боялись заплывать. Там царил вечный полумрак, вода была холодной, а со дна поднимались странные пузыри. Кто-то говорил, что это выходит газ из недр земли, кто-то — что это дышит сам морской дьявол. Пещера колдуна скрывалась в отвесной скале на дальнем краю впадины. Вход в неё был украшен — если это можно так назвать — костями. Тут были скелеты акул, гигантские позвонки китов, ребра неизвестных чудовищ, а также, к ужасу Колина, несколько русалочьих или человеческих черепов. «Наверное, это те, кто приходил просить чего-то и не смог расплатиться», — подумал Колин. Его хвост мелко дрожал, но он заставил себя плыть внутрь. Внутри пещера оказалась огромной. Своды терялись где-то в темноте, стены светились тусклым фосфоресцирующим светом от наросших на них грибов и водорослей. В центре, в естественном углублении, кипело нечто, напоминающее котел — только размером с небольшую лодку. Жидкость в нем была фиолетовой, но искрила зелёным, и от нее исходил запах, в котором смешивалось все сразу: йод, сера, рыба и еще что-то сладкое. Над котлом склонилась фигура. Колин сначала не поверил своим глазам. Он ожидал увидеть древнего, уродливого монстра с клыками наружу. Но у котла завис… молодой человек. То есть, не человек, но выглядел он молодо. У него были длинные черные волосы, заплетенные в толстую косу, перевитую светящимися бусинами, бледное лицо с высокими скулами, тонкими губами и такими прозрачными, смотрящими будто сквозь всё сущее, серыми глазами, что у Колина заныло в груди от непонятного чувства. На нём темнел длинный плащ из какой-то странной переливающейся ткани, которую, кажется, соткали из рыбьей чешуи. А ниже пояса… Колин сглотнул. Вместо хвоста у колдуна из-под плаща высовывались, извиваясь, длинные чёрные щупальца. Они двигались сами по себе, медленно перебирая песок, касаясь стен, обвивая камни. На каждом щупальце поблескивали маленькие присоски. Колдун поднял голову и посмотрел прямо на гостя. — Чего тебе? — голос оказался неожиданно приятным. Колин попытался что-то сказать, но изо рта вырвался только жалкий писк и стайка пузырей. Он откашлялся. — Ты… ты тот самый Великий и Ужасный Геланор Вьен? — выдавил он. — Да, я тот самый Великий и Ужасный Геланор Вьен, — колдун отложил длинную ложку, которой помешивал варево, и полностью повернулся к гостю. Одно из щупалец лениво подползло к Колину и слегка коснулось его хвоста. Колин отпрянул от неожиданности, но щупальце тут же убралось. — Не бойся, не съем. У меня в темнице уже четыре русалки. Больше не поместится, а мяса хватит на полторы недели. Итак, зачем пожаловал? Молоко продаешь? — он кивнул на фляги, которые Колин судорожно сжимал в руках. — Мне… мне нужны ноги, — выпалил Колин и зажмурился, ожидая насмешек или гнева. Но Геланор лишь удивленно хмыкнул. — Ноги? — переспросил он. — Интересно. Зачем русалу ноги? — Я… я на берег хочу, — Колин открыл глаза. — К людям. — К людям? Старо, как мир… Романтик, значит. Влюбился в кого-то наверху? Колин густо покраснел. Краснота расползлась по щекам, шее и даже, кажется, по хвосту. — Ну… да. Там есть один юноша… на корабле… Я хочу расспросить его об открытиях человечества. Может быть, он научит и меня быть хоть немного таким же сообразительным, как люди… У него шрам в виде молнии, он такой умный, глаза горят… Геланор расхохотался, и его щупальца пришли в ещё большее движение. — Ой, не могу, — выдохнул он. — Хочешь быть, как люди? Ноги человечьи, мозги человечьи… Ноги-то я тебе дать могу, обычная трансфигурация, а вот с мозгами дело обстоит по-другому. Тут века эволюции. Если твоя цель — узнать, как же людям удаётся быть лучше нас, я тебе это расскажу, и далеко ходить не придётся. — Э-э-эм… — замялся Колин. Но Геланор, не дожидаясь его ответа, продолжил: — Тут много факторов. Во-первых, еда. На суше есть огонь, а вот под водой его не разжечь. Термическая обработка пищи делает питательные вещества более доступными. Мозг получает больше энергии, растёт, развивается. А мы едим все сырым, тратим кучу калорий на переваривание. Во-вторых, конечности. У людей их четыре, а у нас три: две руки и хвост. Каждая конечность — способ взаимодействовать с лишним инструментом, а работая одновременно четырьмя инструментами, например, двумя педалями и двумя рычагами, ты не только делаешь своё дело эффективнее, но и приучаешь мозг держать в поле внимания больше объектов. В-третьих, в воде любое движение тормозится сопротивлением, манипулировать мелкими предметами сложно. Мы просто не можем приложить достаточную силу, чтобы что-то выдолбить в камне или расколоть его на части так, чтобы трата времени оправдывала результат. В-четвёртых, они обладают коллективной памятью. У них есть книги, где они записывают знания и суммируют их, а нам такое недоступно, ведь бумага, которая для этого используется, в воде мокнет. Колин слушал, раскрыв рот. Никто и никогда не говорил с ним о таких вещах! Даже в школе, куда он ходил в детстве, учили только тому, как отличать съедобных моллюсков от ядовитых, как спасаться от акул и как правильно ухаживать за хвостом, чтобы чешуя блестела. — Серьёзно? То есть люди такие умные не потому, что они лучше нас, а только благодаря тому, где живут? — Не совсем. Они действительно лучше нас. Потому что развивались в среде, позволившей или вынудившей их такими стать. — Откуда ты всё это знаешь? — прошептал поражённый Колин. — Ты общался с людьми? Они тебя научили? Геланор громко фыркнул. — Научили? Ага, конечно! Я общался с людьми, но научили они меня только тому, что их лучше топить, а не пытаться с ними разговаривать. Хоть человечество и добилось поразительных успехов, каждая особь в отдельности невероятно тупа. Ну так что, всё ещё не отказался от мысли получить ноги? — Не отказался, — пролепетал Колин. — Как скажешь, — пожал плечами Геланор. — Разочарование — тоже опыт. Он ловко, щупальцами и руками одновременно, достал с полки, выдолбленной прямо в стене, штук пять склянок с разноцветными жидкостями, пучки водорослей и что-то, похожее на измельченные жемчужины. — Зелье превращения — штука сложная, — говорил он, поочерёдно бросая ингредиенты в котёл. — Тут тебе и экстракт иглобрюха, чтоб кости перестроить, и слизь глубоководного слизня для эластичности связок, и, конечно, пыльца светящегося планктона. Будет больно, кстати. Как будто тебе хвост ломают и заново собирают. — Я готов, — твердо ответил Колин, хотя внутри у него все похолодело. — Зелье дорогое. Колин протянул фляги. — Вот, лучшее дельфинье молоко. Первый удой. Геланор скривился так, будто ему предложили выпить яда. — Молоко? Ты серьезно? Я, по-твоему, похож на того, кто пьет молоко? — А что же ты хочешь? — Я сам скажу, — загадочно улыбнулся колдун. — Потом, когда придет время. Согласен? Колин задумался всего на секунду. Жизнь на дне, Деннис с его тупой болтовнёй, бесконечные дойки, русалки, интересующиеся только жирностью молока — все это пронеслось перед его глазами. А там, наверху, ждал прекрасный юноша. — Согласен. Геланор удовлетворенно кивнул и продолжил колдовать над зельем. В пещере повисла тишина, нарушаемая только бульканьем и шорохом щупалец по камням. Колин рассматривал окружение: полки с банками, на которых были наклеены этикетки с непонятными значками, связки трав под потолком, странные приборы из металла и кости. — Ты не русал, — пробормотал он. — Возможно, у тебя люди в родне? Не может русал быть таким умным. Вьен смущенно кашлянул и отвернулся к котлу, но Колин заметил, как дрогнули его щупальца — кажется, он был польщен. — Ладно, зелье готово, — сказал колдун, зачёрпывая фиолетовую жидкость в небольшой пузырёк из прозрачного стекла. — Выпьешь, когда выйдешь на берег. Разгоняться будет минут десять, так что сразу вылезай из воды, а то утонешь, если хвост исчезнет раньше, чем доплывёшь. — Спасибо, — Колин бережно взял пузырёк и спрятал его в сумку. — А это зачем? — он кивнул на чёрный плащ, который Геланор протягивал ему. — Пригодится. Люди не ходят голышом. Колин с благодарностью принял плащ. — Я вернусь и расплачусь, — пообещал он уже на пороге пещеры. — Вернёшься, — отозвался Геланор. — Куда ты денешься. Колин выплыл из пещеры и ещё долго оглядывался. Странный этот колдун. Совсем не страшный. И такой умный — в тысячу раз умнее всех, кого Колин знал. Может быть, даже того юноши на корабле. *** Под оглушительный шум прибоя и крики чаек Колин выполз на песок, цепляясь руками за камни, и, дрожа от волнения, откупорил пузырёк. Зелье было горьким. И почти сразу же началось то, о чем предупреждал Геланор. Колин закричал, хотя собирался мужественно стерпеть минуты боли. Ему показалось, что его хвост разрывают на части, что кости горят и чешуя вплавляется в кожу. Мир поплыл, смешались небо, море и песок. А когда боль утихла, он с ужасом и восторгом уставился вниз. Там, где только что был длинный серебристо-зеленый хвост с красивым веерообразным плавником, теперь торчали две бледные, тонкие, совершенно нелепые конечности. Ступни с пальцами, колени, бедра… Колин попробовал пошевелить пальцами ног. Они послушались. Чудо. Уродливое, конечно, но всё-таки чудо! Он кое-как натянул плащ. Ноги путались, не хотели стоять ровно, подкашивались в коленях, однако он сделал первый шаг. Его качнуло в одну сторону, потом в другую, и Колин грохнулся лицом в песок. Но он не сдавался. Если люди умудряются ходить на этих палках каждый день, то и он сможет. Через пару часов Колин более-менее освоился. Он ковылял по тропинке вдоль берега, кутаясь в плащ и оглядываясь по сторонам, но то и дело опуская глаза на дрожащие от напряжения ноги. Солнце грело спину, ветер трепал волосы. Навстречу по тропинке шли две девушки в легких светлых платьях. Увидев незнакомца, они замедлили шаг и переглянулись. Колин живо вспомнил все, что слышал о людях. Они, как и русалы, социальные существа и любят знакомиться, но с подозрением относятся к тем, кто может быть опасен. Чтобы доказать, что ты свой, нужно продемонстрировать, что ты такой же, как они. А какая главная черта, отличающая человека от русала? Конечно же, ноги! Значит, их и надо показать. Колин широко, приветливо улыбнулся и, подойдя к девушкам поближе, распахнул полы плаща. — Здравствуйте! — радостно воскликнул он. — Смотрите! Девушки застыли на секунду, а потом завизжали так, что две чайки столкнулись в воздухе и плюхнулись в море. — Маньяк! — заорала одна. — Извращенец! — подхватила вторая. — А-а-а-а! Девушки бросились наутек, лихорадочно подбирая юбки и спотыкаясь. Колин проводил их удивленным взглядом и запахнул плащ обратно. — Странные, — пробормотал он. — Наверное, здесь не принято знакомиться вот так, сразу. Он побрёл дальше, в сторону видневшихся вдалеке домов, но в само поселение заходить не решился. Вдруг он нанёс девушкам оскорбление, и те, собрав родню, погонятся за ним с вилами? Через час ходьбы вдоль морской кромки он вышел к пристани. У пирса стоял тот самый корабль. С него как раз спустили трап, и по нему ступали уставшие люди. Колин замер, прижимаясь к стене какого-то сарая. Сердце его заколотилось: он увидел своего прекрасного юношу. Тот спускался по трапу последним, зевая и почесывая взлохмаченную голову. Очки сидели на носу криво, на лице застыло выражение глубочайшей задумчивости — видимо, он размышлял о чем-то важном. Колин набрал в грудь побольше воздуха (какой странный процесс — дышать воздухом!) и, спотыкаясь на непривычных ногах, устремился к нему. — Здравствуйте! — выпалил он, преграждая юноше путь. — Простите, что беспокою, но я должен с вами поговорить! Я видел вас на корабле вчера ночью и подумал… мне показалось, что вы со своим собеседником обсуждали что-то невероятно важное. О чем вы беседовали? О смысле жизни, наверное? О бытии? Я тоже много думаю об этом! В море, знаете, много времени для размышлений, особенно когда доишь дельфинов — это такой монотонный процесс, что поневоле начинаешь мечтать о высоком. Вот я и подумал, может быть, вы, как человек образованный и явно глубокий, сможете ответить на мои вопросы? Что такое счастье? Есть ли душа у существ, живущих в воде? И… Юноша уставился на Колина мутными глазами. Он явно не выспался, а может быть, и перебрал чего-то на вчерашней вечеринке. Он открыл рот, почесал шрам и выдал: — Э-э-э… чё? — Я говорю, — терпеливо повторил Колин, — что меня мучают вопросы мироздания. Вот вы, например, как считаете: наши поступки предопределены судьбой или мы свободны в своем выборе? Прекрасный юноша наморщил лоб, пытаясь переварить услышанное. Процесс, судя по всему, давался ему с трудом. — Судьба? — переспросил он. — А, это как у Трелони? Ну, эта старая… того… вечно карты раскидывает, смерть пророчит. Не-не, я о смерти не думаю, я в квиддич играю… — он оживился, вспомнив что-то приятное. — Ну, квиддич, понимаешь? На мётлах летаем! Вжух, вжух! И снизу все орут, а мы… того… ловим снитч! Ты любишь квиддич? — Квид… что? — растерялся Колин. — Ну квиддич! Спорт такой! На метлах! А ты на какой метле летаешь? У меня «Молния», самая быстрая. Я Гарри, кстати. Гарри Поттер, — он протянул руку. Колин машинально пожал её. — Колин. — Колин? А у тебя мантия прикольная, — Гарри с интересом уставился на черный плащ. — Только грязная, как наволочка у эльфа. Добби, не знаешь такого? Эльф домовой. Он мне жизнь спас, раза два. А потом… того… умер. Грустно, да. А хочешь, расскажу, как я василиска убил? У него глаза страшнющие, посмотришь — и всё… копыта того. А я… Дальнейший монолог Гарри Поттера представлял из себя поток сознания, в котором мелькали драконы, тролли, злые волшебники, странные существа под названием «дементоры» и постоянно повторяющееся слово «того». Колин слушал и чувствовал, как чудесный образ рассыпается в пыль. Этот юноша не был философом. Он не был даже просто умным человеком. Судя по всему, он вообще оказался… Колин не любил это слово, частенько звучавшее в адрес брата, но здесь было иного не подобрать. Гарри Поттер оказался умственно отсталым. — …а потом мы с Гермионой… она, кстати, всё книжки читает, вечно нас поучает… так вот, мы… — Простите, — перебил Колин. — Мне нужно идти. — А? Уже? — удивился Гарри. — Ну, заходи, если чё… того… я в Хогвартсе учусь, это школа такая. Для особенных! — Обязательно, — кивнул Колин и, развернувшись на своих ненавистных уже ногах, заковылял прочь. Он шел обратно к берегу, туда, к старой опостылевшей жизни. Мысли в голове путались. Этот парень, ещё пару часов назад казавшийся образцом человеческого величия, разочаровал его так, что даже места для боли не осталось. Он вышел на тот самый пустынный пляж, где недавно превратился в человека. Сел на песок, обхватив колени руками. Вода плескалась у самых ног, маня, зовя обратно. Но как? Хвоста-то нет. И тут вода всколыхнулась. Из пены и брызг, прямо перед Колином, показалась знакомая голова с длинной черной косой, а затем и плечи, укутанные в переливчатую ткань. Великий и Ужасный Геланор Вьен. — Ну что, философ, — усмехнулся колдун, опираясь щупальцами о песок и поднимаясь так, чтобы оказаться с Колином лицом к лицу. — Поговорил с гением? Колин только покачал головой. Рассказывать не хотелось. Хотелось разреветься, но останавливало то, что на воздухе слёзы будут заметны. Геланор расхохотался. Смех разнёсся над пустынным пляжем, спугнув чаек. — Я же говорил. Ладно, не переживай. Первая любовь редко бывает удачной. Зато теперь ты знаешь, что люди — не боги. — Теперь знаю… — Что ж, пришло время оплаты. Колин сжался, приготовившись к самому худшему. Что он может дать колдуну? Ничего. Его сейчас превратят в медузу, или в камень, или заставят доить ядовитых рыб до конца жизни. Но сделка была честной, он сам согласился на такие условия. — Я готов, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вот и славно, — Геланор подобрался близко, насколько позволяла глубина, и поманил его пальцем. — Плата будет… поцелуем. Колин моргнул. Потом ещё раз. Ему показалось, что он ослышался. — Чем? — Поцелуем, — терпеливо повторил Геланор. — Ты никогда не целовался? — Н-но… — Колин растерянно смотрел на колдуна. — Ты же… у тебя… щупальца… — Ах, это, — Геланор лениво пошевелил одним из щупалец. — Это, между прочим, очень даже эрогенная зона. И потом, они гибкие. Много чего умеют. Не пожалеешь. Колин смотрел в светло-серые глаза Геланора и понимал, что совсем не боится. И даже не удивлен. Наверное, где-то в глубине души он уже догадывался, что всё к этому и идет. Он сполз с камня, прошлёпал по мелководью и остановился перед Вьеном. Потом приподнялся на цыпочки и поцеловал. Одно из щупалец обвило его талию, другое — запястье, третье и четвёртое — лодыжки, будто связывая, но Колину понравилось. Очень. Губы Геланора были тёплыми и мягкими. Когда они отстранились друг от друга, Колин чувствовал себя так, словно напился крабовухи. — Вау, — выдохнул он. — Взаимно, — усмехнулся Геланор, облизываясь. — Неплохо для первого раза. — А ты можешь… можешь вернуть мне хвост? — Могу, — Вьен достал откуда-то еще один пузырёк, на этот раз с голубоватой жидкостью. — Бесплатно. Колин потянулся за зельем, но Геланор ловко убрал его. — Но... — Но? — Колин замер. — Но, — повторил Геланор, хитро прищурившись. — Может, не будешь торопиться? У ног есть определённое преимущество. Точнее, не у самих ног, а у того, что прячется между ними. — Это как? — Позволь показать, — прошептал ему на ухо Вьен, и щупальца, обхватившие лодыжки Колина, поползли выше, выше… *** Колин проснулся от громкого хохота над ухом. Геланор смеялся, едва переводя дыхание. — Тентакли! Мордредовы башмаки, настоящие тентакли! Колин, весь потный и какой-то одновременно и разомлевший, и напряжённый, дрожащий и растерянный, протёр лицо ладонью. Ещё свежи были ощущения скользких щупалец во рту, на всём теле и в… Он сглотнул. Это были всего лишь «Грёзы», но всё казалось таким настоящим. — Я ожидал пиратов, — пробормотал он. — Мы же просили близнецов… — Не говори, что тебе не понравилось. — Понравилось, — признался Колин. — Правда, под лёгкими сказками люди обычно подразумевают другое… — А как по мне, все условия соблюдены. Лёгкость сюжета, лёгкость проникновения… — Не на-а-адо, — простонал он, закрывшись одеялом с головой от смущения. Удивительная всё же штука — человеческий мозг. Близнецы, если верить их словам, закладывали в "Грёзы" только приблизительную сюжетную линию, а все подробности и нюансы мозг дорисовавал сам. Судя по всему, глубина мысли и способность к стройным рассуждениям в этом сне Колину перепала от Геланора. А вот кто из них придумал тентакли?.. Раздался шорох — Геланор выбирался из кровати. — Напишу Фреду с Джорджем, пусть ещё пару бутылок нам отправят. Ты как, согласен? — Ага, — буркнул Колин и, немного подумав, добавил. — Можно даже те же самые. Что ни говори, а тентакли — настоящие, Мордредовы башмаки, тентакли — и правда оказались вещью преинтересной.