О целебных свойствах минеральных вод и жизненных хитросплетениях

***

      В кармане походного рюкзака у Игоря Константиновича Грома — билет на самолёт до Минеральных Вод, в груди — наспех склеенное сердце и больше ничего, в глазах — тоска, а под ними — синими кругами залегшая усталость. Именно эта живописная картина предстала строгому взору девушки за стойкой регистрации в Пулково. За панорамным окном зала ожидания медленно катились самолёты, разъезжали пассажирские автобусы и копошились рабочие. Сентябрьское солнце осторожно выглядывало из-за облаков, чтобы на несколько минут залить взлётную полосу своими остывающими бледнеющими лучами и вновь уступить место ранней осенней хмари, ещё светло-серой, не успевшей как следует въесться в черты по-августовски мягкого пейзажа. Позднее утро принесло с собой вялое приветствие от бортпроводницы одного из самолётов «Победы», кофе и пропахший своей картонной обёрткой сэндвич. В полдень настало время посадки: стук шасси об асфальт полосы и аплодисменты пилоту, за то что «он хорошо взлетел и так же удачно сел…» где-нибудь в Предкавказье, а там ещё немного — и Кисловодск — не рифмуется, но больше похоже на правду, чем Париж со своим Провансом. Куда ему теперь в Париж?       Пройдя последний рубеж в виде заполнения бумаг на ресепшене санатория имени Кирова, Гром наконец получил ключ и оказался предоставленным самому себе. Он осторожно ступал по устланному бордовой ковровой дорожкой паркету, скрипевшему при каждом шаге, и волочил за собой свои немногочисленные пожитки в маленьком чемоданчике на колёсиках, одолженном тёть Леной, потому что «Игорь, нельзя ж всё в рюкзак пихать — помнётся же, а здесь — смотри, как удобно». А там, где-то далеко в Питере, решившем, что наступлению осени будет сообразно уронить температуру сразу градусов на десять, в полупустой квартире стоял вместительный чемодан, купленный ими с Юлей для совместных путешествий, со всеми оставшимися после неё вещами. Интересно, будь всё… по-другому, куда бы они отправились? В Париж? В Копенгаген? В Лондон? Точно нет. Тогда, в Ирландии, он почти не сумел уберечь её, а сейчас… Нет, они бы непременно остались в России, съездили на Алтай, посмотрели на бегущую бесконечную гладь Байкала, добрались до самой Камчатки. Такого рода мысли нечасто, но всё же до сих пор посещали его голову, не будучи заглушенными таблетками или другими переживаниями.       «Юля-Юля-Юленька…» — бессвязно шептал Игорь, машинально ворочая ключом в замке. Нужно было раньше ложиться спать, а не собираться всю ночь, — ведь едет он не на день, не на два, а на целых три недели! — тогда и голова бы не раскалывалась, и имя любимое не вертелось бы на языке, не пуская туда никакие другие слова. Спроси его кто: «Который сейчас час?» Он бы ответил не задумываясь: «Юля». К счастью, в коридоре, помимо него, никого больше не было, и тишину в нём нарушил лишь отчётливый скрип отворившейся двери, из которой на Грома пахнуло запахом старой мебели, хлорки и лекарств, исходившим, как выяснилось, от тумбочки, которую кто-то из предыдущих постояльцев, по-видимому, до отказа набивал самыми сильно пахнущими препаратами, только известными советской медицине. Забегая вперёд, скажем, что запах сохранялся после каждой уборки и стал неотъемлемой частью игорева отпуска; особенно будоражил он при пробуждении, заставляя метаться по постели и не принося никакого облегчения после только отступившего кошмара.       Оставив чемодан в углу, Гром приземлился на застеленную бахромистым покрывалом кровать и достал телефон, собираясь напомнить «своим» о своём существовании. А зачем? Зачем ему кому-то звонить? Игорь сбросил уже набранный номер Димы. Кому он нужен, если его отослали сюда с чёткой инструкцией подлечить свои нервишки и на время оставить в покое чужие, пусть и прямо об этом ему никто не сказал? Нет, Дубин, конечно, парень замечательный, — да какой парень? Молодой мужчина уже! — о Прокопенко, выхлопотавшем ему путёвку в Кисловодск, и говорить нечего, но даже самым замечательным людям нужно иногда от таких, как Гром, отдыхать, и звонить они просят лишь из вежливости. Так зачем мешать? Со вчерашнего дня мысли страшно путались в игоревой голове и со стороны даже ему самому казались лихорадочным бредом. Сил терпеть последствия бессонной ночи, нервного утра и перелёта больше не осталось, и Гром, кое-как скинув обувь и верхнюю одежду, со стоном откинулся на покрывало, чувствуя, как постепенно отпускало тяжёлую неповоротливую голову. Уставший и неизвестно чем вымотанный, он наконец забылся беспокойным сном.       Когда Игорь проснулся, за окном тихо шёл дождь и шумел в деревьях ветер, снизу доносилось журчание воды, сливавшейся из водостока. В комнате царил уютный полумрак и пахло лекарствами, старым деревом и духотой. Открыв окно, Гром позволил себе немного постоять у него, высунув нос на улицу и вдыхая влажную свежесть дождливого вечера, — ему было абсолютно некуда спешить.       Медленно, но верно, приближалось время ужина. Из всех номеров в столовую стали стягиваться проголодавшиеся постояльцы. Мимо декоративных мраморных колонн в центре зала Гром прошествовал к закреплённому за ним месту за столом, пустующим, к его невероятному облегчению, — не хотелось бы делить трапезы с разговорчивыми дамами среднего и преклонного возраста. Вместе с ужином ему подали меню на следующий день — так уж тут положено: за ужином выбираешь один из вариантов завтрака, обеда и так далее. Есть не особенно хотелось, поэтому, поковыряв вилкой в тарелке и почувствовав, что голод отступил, Гром поспешил покинуть столовую.       Накинув куртку, он поскорее вышел в свежий и душистый вечер, встретивший бывшего майора лиловыми сумерками, лёгким ветерком и шумом изредка проезжавших мимо машин. Игорь пошёл направо, вниз по улице, мимо неизвестного строения по соседству от санатория. Оно походило на чей-то особняк, было окружено пышными деревьями и огорожено высоким забором; в одном из его окон, казалось, теплился свет. Между тем улица влекла Игоря всё дальше: на перекрёсток, мимо памятника Орджоникидзе, снова на улочки с узкими тротуарами и магазинчиками с шубами и сувенирами по сторонам. Он шёл не разбирая дороги, ноги сами несли его, кажется, Гром даже ни о чём не раздумывал: был только он и сырой асфальт. Правда, вскоре к ним присоединился ещё и мелкий дождик, минут за десять превратившийся в короткий бурный ливень. Когда Гром встал под навесом над входом какого-то магазина, чтобы переждать непогоду, к нему неожиданно прибилась бродячая собака. Большой славный пёс, цвета чуть темнее крем-брюле, при ближайшем рассмотрении оказался девочкой, и, пожалуй, ей Игорь был рад больше, чем любому встреченному им незнакомцу. Собака не лезла, но держалась рядом и даже позволила почесать себя за ушами. С удивлением нащупав в кармане две сторублёвые купюры, Гром заглянул в магазин и купил ей какой-то колбасы, в благодарность за которую она ткнулась ему в руку своим мокрым прохладным носом, правда, возможно, умница лишь проверяла: не осталось ли в руках у доброго человека ещё чего-нибудь съестного. Тем не менее этот собачий «жест» вызвал на обветренных губах бывшего полицейского подобие улыбки. Пройдя вместе ещё немного, они неожиданно очутились у ступеней, которые вели к парадному входу в курортный парк мимо подсвеченных всеми цветами радуги фонтанов. Собака оставила его лишь тогда, когда Игорь, пройдя залитую тёплым электрическим светом колоннаду, вступил в пряный древесный сумрак одной из аллей, очевидно, решив, что дальше человек справится без неё.       Позже Гром выяснил, что в Кисловодске довольно много бродячих псов и больше всего «блохастых» привлекал именно парк, так что изредка из полумрака до его ушей доносился лай, вой и игривое повизгивание, заставлявшее всех встречных постоянно оглядываться и идти быстрее. Однако крепкий силуэт Игоря и его усталое лицо, выхватываемое из сумрачных теней небесным светом в редких просветах между деревьями, вызывали не меньшую настороженность, особенно у противоположного пола. Он мало обращал на это внимание, снова куда-то шёл, постепенно неосознанно ускоряя шаг. Казалось, он бежал от чего-то всё дальше в глубь парка, где не было ни фонарей, ни людей. Темнота быстро сгущалась вокруг него, так что вскоре Гром мог видеть только землю под своими ногами и объекты на расстоянии не более пары метров. Счёт времени был давно потерян. Только когда ноги начали уставать, он остановился, чтобы перевести дух и оглядеться: вокруг были только высокие стволы сосен, а на земле при каждом переступании хрустели их иголки. Кроме этого звука было слышно только сбитое игорево дыхание — сердце в груди никак не хотело замедляться, его стук отдавался в голове, заполняя черепную коробку и мешая складывать отдельные обрывки мыслей в нечто более или менее связное. Его состояние вновь походило на лихорадку; с человеком, находящимся в таком расположении духа в тёмном лесу, непременно должно было бы сделаться что-нибудь магическое и необыкновенное.       Игорь как раз стоял и пытался определить своё приблизительное местоположение относительно главного входа, — разум подсказывал ему двигаться по своим же следам в обратном направлении: он всё время шёл вверх, так что теперь оставалось только спускаться, — когда в тишине, прерываемой до этого лишь скрипом сосен на ветру, послышался шорох, предположительно, чьих-то шагов, и между деревьями, в нескольких метрах от бывшего полицейского, мелькнула чёрная вытянутая тень. Воображение услужливо подкинуло ему расплывчатый образ костлявого тела, с выпирающими сквозь шкуру рёбрами, худыми несоразмерно длинными конечностями, горящими глазами и слюной, капающей из пасти, но Гром отбросил его и обратился к реальности. Глаза были настолько привычны к ранней осенней мгле, что через несколько мгновений он уже смог разглядеть тёмный силуэт, изначально показавшийся ему волчьим, но чем ближе тот подкрадывался, тем отчётливее Игорь различал приближавшуюся к нему крупную собаку. Чёрная-чёрная, она шла несколько боком, немного пригнувшись к земле, и было слышно, как она рвано втягивала воздух, оценивая своего нового знакомца. Пёс обходил его по дуге, и Гром медленно поворачивался вслед за ним, чтобы не подставлять спину. Он не собирался шугать зверюгу, но, на всякий случай, был готов обороняться — жизнь научила, что лучше перебдеть, чем недобдеть, и если бы Юля больше его слушала, хотя бы в Ирландии… Собака между тем, всё ещё постоянно принюхиваясь, приблизилась к нему на расстояние метра, блеснуло отражение неба в её тёмных глазах. Игорь осторожно вытянул перед собой руку, чтобы проверить, как она отреагирует на движение, но тут где-то позади послышался заливистый лай, и его новая знакомая, или знакомый, рванула в противоположную от источника звука сторону — вперёд. Вскоре её тихое перебирание лапами затерялось в шуме поднявшегося ветра. Ему было всё равно куда идти, так что, немного помедлив, Гром двинулся в след за ней. Неожиданно между стволами деревьев мелькнул просвет, в нём показалось небо, обложенное едва различимыми на нём тучами. Игорь оказался на приличной высоте — внизу, под ногами раскинулся чернеющий парк, за спиной — продолжение покатого склона. Он стоял среди каких-то огромных каменных обломков, представлявших собой утёс, выдававшийся вперёд и нависавший над парком. Прямо над ним было только облачное сине-фиолетовое небо. И больше ничего. Даже собаки не лаяли.

«Надо мною тишина, небо полное дождя Дождь проходит сквозь меня Но боли больше нет не унять…»

      В лицо всё ещё дул свежий ветер. Игорь был один, вероятно, на километры окрест. Стой себе, человек, дыши, живи, отпусти все думы, наслаждайся! Ты свободен.       Но всё тело Грома будто налилось свинцом, он не мог даже толком раскинуть руки, веки слипались, сердце тоже потянуло куда-то вниз; казалось, небо навалилось на него всей своей тяжестью, и давило-давило-давило. Глаза закрылись, перед мысленным взором пронеслись смазанные картинки из Венеции и ещё что-то из Сибири. Они никак не хотели сгинуть, исчезнуть из головы, но одновременно не давали схватить себя за хвост, создавая противное напряжённое давление в голове. Игорь покачнулся и силой воли постарался вернуть себя в реальность. Где-то снова промелькнул навязчивый Юлин образ. Сегодня она никак не хотела его отпускать: он запретил себе думать о ней чаще раза в неделю — на деле же выходило не чаще трёх, и то только с титаническим трудом. А сколько её уже нет? Но этот день стал для Грома настоящим испытанием, если не кошмаром. Если бы Юля знала, как, сама того не желая, она его мучила, появляясь тёплым воспоминанием и оседая в голове и груди чем-то горьким, тяжёлым, нежным, далёким и несбыточным, точнее несбывшимся. Иногда за ней появлялся Разумовский, ворошил осколки памяти, не боясь крови на руках, и заставлял до боли сжимать кулаки от бессильной злобы, — откуда только для неё столько места в искорёженном сердце? — где-то рядом с ним мелькало лицо Олега Волкова, Вани, Саши, Димы — всё смешивалось и вызывало то самое лихорадочное состояние, в котором Игорь пребывал сегодня с самого утра.

«Я свободен зависим от любви От вражды и от молвы От предсказанной судьбы И от земных оков, от зла и от добра В моей душе нет больше всегда есть Места место для тебя, Юль…»

      Он не помнил, как спустился вниз, на ту же аллею, как вышел из парка — на входе его встретила та самая коричневая собака, вяло махнула хвостом и потрусила вслед за ним — она ничего не просила, просто была рядом. Бывший полицейский не помнил, как приласкал её в порыве болезненной нежности, неожиданно сдавившей сердце, как проделал остаток пути в одиночестве, как ввалился в номер и лёг спать.