О целебных свойствах минеральных вод и жизненных хитросплетениях

***

      На лежачем полицейском неожиданно сильно тряхнуло, и голова ощутимо стукнулась о прохладное подрагивающее стекло окна экскурсионного автобуса. Позади ещё виднелся санаторий имени Кирова, вскоре, впрочем, скрывшийся за непроницаемой зеленью, которая обрамляла загадочный особняк по соседству.       Экскурсовод молчала, слышен был лишь неясный гомон голосов, шум мотора и трескучее шуршание открываемых пакетов с чипсами и прочим съестным. Экскурсия на четыре часа, но разорвать в самом начале упаковку химозно пахнущих чипсов с таким шумом, чтобы даже вашим соседям заложило уши, как разбить шампанское о борт судна, очевидно, являлось для многих некой традицией. Такой же как кашлянуть в проход или на соседа или украдкой выпустить струйку электронного дыма через нос.       А ещё в салоне тяжело дышится. Игорь поднял руку и, не глядя, выкрутил кондиционер на максимум. Стало прохладнее, но во рту оставалось нестерпимо сухо. Волков на соседнем сидении открыл энергетик с резким шипящим звуком. Гром знал, что у того в рюкзаке тоже ждала своего часа пачка чипсов. Он задумчиво уставился на банку в руках у своего компаньона. Олег, решив всё за него, протянул её, и Гром, уже не думая, отпил немного, чувствуя как прокатилась по горлу сладкая пузырящаяся волна. Лучше, впрочем, не стало. Волков тем временем качнул банку в руке и обнаружил, что после одного чужого глотка её содержимого поубавилось на треть.       Энергетик мирно заплескался где-то в желудке, пока съеденный перед поездкой обед пытался побороть давление и двинуться по пищеводу вверх. Казалось даже, что у него это почти получалось и теперь он давил на лёгкие, будучи не в силах выйти в горло. Гром прикрыл глаза.       С утра он чувствовал всё ту же вросшую намертво пустоту, только она будто приобрела натяжение, которое можно было ощутить, надавив на грудную клетку. Позавтракав, Игорь поспешил запереться в своём номере. Трещин на потолке не прибавилось, а потому он бездумно открыл ленту коротких видеороликов во Vmeste и скоротал за ней время до обеда. Его несколько раз посещала мысль написать Диме и Прокопенко, но он со стыдом каждый раз откладывал её до конца следующего видео, после чего благополучно забывал, пока неожиданно не вспоминал снова. Итогом стали слезящиеся глаза, плавящийся мозг и сердце, будто сильнее просевшее, чтобы уступить ещё больше места пустоте. Теперешние ощущения совсем не в новинку, но всё равно приятного в них было мало, а точнее — ничего.       В автобусе Игорь почувствовал себя совершенно не готовым что-либо воспринимать и вовсе не ждал начала экскурсии, на которую неизвестно зачем поехал. Благими намерениями вымощена дорога в ад, или как там? — Добрый день! Меня зовут… И я ваш экскурсовод на сегодняшний вечер. Начнём с нашего плана на ближайшие три часа…       Стекло неприятно, но терпимо дребезжало под виском, несколько охлаждая и отвлекая от боли в черепной коробке, которая, сосредоточившись в одном месте, очевидно, не собиралась прекращаться. — Стоит отметить, что Михаил Юрьевич…       Грома тронули за плечо, и он нехотя разлепил веки. — Спишь? — спросил Волков.       Игорь мотнул головой, из-за чего концентрированная тупая боль сильнее дала о себе знать, а обед-таки предпринял попытку проникнуть в горло, вдобавок Гром приложится виском о стекло. — Допивай, — наёмник протянул ему банку с остатками энергетика. — …Елизавета Алексеевна горячо любила внука, но запрещала ему видеться с отцом, к которому питала откровенную ненависть. Она всячески пыталась расстроить нежеланный брак своей дочери, но тот прекратился только со смертью Марии Михайловны в 1816 году. Лермонтову на момент смерти матери было два года. С этого времени бабушка взяла воспитание внука на себя, аргументировав это тем, что Юрий Петрович не сможет обеспечить сыну достойное содержание. Таким образом, юный Лермонтов поселился вместе с бабушкой в её родовом имении Тарханы…       Банка опустела в момент. Игорь зажмурился, потёр глаза и подавил зевок. Запоздало подумал, что надо вернуть Волкову деньги за экскурсию.       Телефон в переднем кармане джинсов завибрировал. Олег из предосторожности глянул на Грома, сложившего руки на груди и слушавшего, или хотя бы пытавшегося слушать, экскурсовода с откинутой головой и полуприкрытыми глазами. Вытащил смартфон и поднёс его ближе к глазам, одновременно отвернув от компаньона. В углу иконки Vmeste призывно висел красный кружок с цифрой один. Ровно столько же человек знали про этот аккаунт и могли ему написать. Ещё раз украдкой взглянув на Игоря, Олег открыл чат. «Можешь говорить?» 16:45 «Не могу» — быстро напечатал Волков. 16:45 «Смогу — позвоню» 16:45 «Жду!» — пришёл ответ. 16:46       Будь Серый в опасности, он бы позвонил, не спрашивая, с другой стороны, писать просто так он бы тоже не стал, из чего следовал вывод: либо у Разумовского мелкие неприятности, которые могут обождать, либо ему в голову пришла некая идея, которую тот намеревается реализовать. «У тебя проблемы?» 16:47 «Нет. Позвонишь — всё узнаешь» 16:47       Значит, идея. Волков ещё ни за, ни против, но ему уже хочется отложить разговор по крайней мере до завтрашнего дня. Сейчас слишком всё равно: то ли Гром на него так влияет, то ли есть всё-таки расстояние, которое его участие к Серому преодолеть не может. Только расстояние это, вероятно, имеет не физическую, а иную природу: не важно, сколько сантиметров между телами, важно — сколько между душами. И сейчас, точнее уже достаточно давно, эта природа работала против них с Серым. — На Кавказ юного Лермонтова впервые привезла именно заботливая бабушка. Как я уже сказала, Михаил Юрьевич рос очень болезненным ребёнком, в том числе страдал расстройством питания, и Елизавета Алексеевна повезла его сюда лечиться. Кавказ произвёл на молодого поэта неизгладимое впечатление, позже он будет сослан сюда целых два раза и здесь же и погибнет, но об этом мы поговорим позже…       Мыслей в голове ровным счётом ноль. Олег рассеянно покрутил телефон в руках и убрал его в карман. Он устроился так же, как и Гром, и неожиданно вскоре задремал… чёртов энергетик не подействовал.       Проснулся он от того, что его как следует потрясли за плечо. — Подъём, — хрипло произнёс Игорь где-то в районе уха, и с непривычки от чужого голоса по телу Волкова пробежали мурашки. — Дом Лермонтова смотреть идём, — пояснил Гром. — Да ты поэт, — Олег подавил зевок и перелез с кресла в проход. — В мае 1841 Лермонтов вместе со своим другом и родственником Алексеем Аркадьевичем Столыпиным… Столыпин, кстати, носил прозвище «Монго» — Лермонтов написал одноимённую поэму, героем которой наряду с собой сделал Алексея Аркадьевича. Так вот… М-м-м… Лермонтов нанял Средний дом, или дом под тростниковой крышей, как мы его называем, в усадьбе Усманова. За весь дом Лермонтов и Столыпин заплатили 100 рублей серебром, как стало известно из домовой книги арендодателя, так сказать… — Это он? — петляя по узким дорожкам, вымощенным крупной плиткой, позади всей группы, Волков указал на неказистый низенький домик, эдакую хатку-мазанку. — Видимо, — шедший рядом Гром пожал плечами.       Один этаж, белые стены и тростниковая крыша — признаться, Олег ожидал большего. Небольшая табличка «Домъ, въ которомъ жилъ поэтъ М.Ю. Лермонтовъ», появившаяся на стене оного по инициативе Островского, также не произвела на него особенного впечатления. Скромный быт, отрывок из «Героя нашего времени», посвящённый виду из окна, мебель из петербургской квартиры поэта — всё это пролетело мимо в один бесконечно долгий момент и затормозило где-то в полумраке помещения, где находился стол, на котором, если верить экскурсоводу, почти двести лет назад лежал умирающий Лермонтов. — Лермонтова, с насквозь простреленным боком, оставили на месте дуэли под дождём и забрали только через несколько часов. — Будто добить пытались! — заметил кто-то из группы. — Будто добить пытались. Считается, что у Мартынова не было… особенно серьёзных оснований затевать настолько серьёзную дуэль и так поступать с Михаилом Юрьевичем. Я уже говорила, что поводом для дуэли стала брошенная Лермонтовым фраза «горец с большим кинжалом», однако причина, как предполагают некоторые ученые, могла быть несколько другой. Обычно дуэли с такими жёсткими правилами проводились в случае, если была задета честь женщины. Есть основания полагать, что у одной из сестёр Мартынова мог быть ребёнок от Лермонтова, разумеется, вне брака. Однако наследники рода Лермонтовых выступили против участия в генетической экспертизе, которая помогла бы выяснить, есть ли родство между Лермонтовыми и Мартыновыми и был ли этот ребёнок на самом деле. — Блин, вот чё они ломаются! Интересно же! — раздалось впереди с досадой, которая возникает у наших соотечественников всегда, когда идёт наперекосяк дело, никакого отношения к ним не имеющее. — Так что достоверность этой теории невозможно определить. Известно лишь то, что Лермонтова убили и, очевидно, хотели убить, — подытожила экскурсовод. — А чё они не хотят? — поинтересовался кто-то сзади. — Этого я не знаю. — Фамилией делиться не хотят, — авторитетно заявили сбоку. — А как именно его убили? — спросил Волков. — На дуэли, — терпеливо повторила экскурсовод. — Я понял. Как стрелялись и как прошла пуля? — А! Об этом я вам подробнее расскажу на месте дуэли.       Волков кивнул.       Скорбно сгорбившиеся по четырём углам ограды грифы, тёмный бюст Лермонтова в нише грязно-белого обелиска, серое небо, начавшее моросить, мелкими каплями покрывая каждый миллиметр любой доступной поверхности, фигура Волкова рядом с невысокой фигуркой экскурсовода, и тёмная поляна вокруг памятника, постепенно заполнявшаяся сентябрьскими сумерками — вот и всё, пожалуй, что Игорь увёз в памяти с экскурсии.       По дороге обратно они с Волковым опустошили пачку чипсов. Экскурсовод убавила громкость микрофона и продолжала бубнить где-то впереди, отвечая на вопросы особенно интересующихся. — Этот Мартынов ненормальный какой-то, — раздался громкий женский голос из начала автобуса, — просто взял и убил!       Игорь будто вынырнул из оцепенения. Краем глаза он заметил шевеление рядом и встретился взглядом с Волковым. Некоторое время они смотрели друг другу в глаза, пытаясь понять, о чём думал оппонент.       Гром отвернулся первым, но Олег успел заметить будто какое-то движение в глубине чужих глаз. Волков никогда не был эмпатом, но в этот конкретный момент готов был побиться об заклад, что знал, что было в чужих мыслях: нормальный человек возьмёт и убьёт того, кого считает виноватым. А ненормальный… они оба имели отчётливое представление о том, на что он способен.       Если Олег не просчитал, что в картине мира Грома нормальный человек никого не убьёт, то это исключительно из-за профдеформации. Олег вообще много чего не просчитал, и это не было его единственным ложным выводом, так что одним больше — одним меньше… кто-то выдаёт чужие мысли за свои, а кто-то — наоборот, и Олег, вероятно из последних.       Отвернулся Игорь потому, что у Волкова, оказывается, глаза карие. Как у Юли. Только другие совсем.       Хмурый вечер навевал апатию и сонливость. В Кисловодске ко времени их возвращения дождь уже перестал, и компаньонов, стоило им выбраться из автобуса, обдало неожиданно сильным, но тёплым прорывом влажного ветра. На ужин успели лишь под конец — разбрелись по своим местам, и после, как только Олег вышел из зала, Игорь больше его не встречал.

***

      Он вообще практически никого не встретил по пути из столовой в номер, где машинально приготовился ко сну и сразу лёг, закутавшись в одеяло, показавшееся слишком коротким и слишком тонким — ступни начали подмерзать и всё тело никак не могло согреться. Несмотря на усталость, сон не шёл. Сердце билось ровно и слишком отчётливо, чтобы можно было сконцентрироваться на любом другом ощущении и поскорее заснуть. Чёртов энергетик подействовал.       Гром не мог сказать, когда беспрестанное перекатывание с боку на бок прекратилось и сменилось пограничным состоянием между сном и реальностью. В этом состоянии было беспокойно и всё ещё холодно, но расслабленное тело уже не желало двигаться, и оставалось лежать в статичной темноте комнаты. В которой, казалось, он был не один. Предчувствие чего-то неотвратимо плохого присутствовало на недоступных сознанию уровнях и довлело, заставляя ждать неизвестного, но неминуемого.

«Слепая ночь легла у ног и не пускает за порог…»

      Шорох раздался неожиданно, но вместе с тем будто вполне естественно, и Игорь, не дрогнув, наблюдал, как на фоне окна напротив кровати разворачивался — другого слова не подобрать — силуэт человека в пиджаке на острых плечах и с длинными прямыми волосами. Гром почти видел его усмешку и то, как он щурил жёлтые глаза… Не имея возможности пошевелиться, бывший полицейский смотрел, как человек подошёл к изножью кровати и скрестил руки на груди. — Ну? — наконец скучающе спросил он. — Ты так и будешь молчать? Хочешь, чтобы я сказал это?       Игорь не знал, почему не мог ничего сделать, почему даже зубы сжать не получалось. Он ровно и молча смотрел на Разумовского перед собой, не ощущая ничего — даже собственного тела. Несколько секунд побарабанив пальцами по деревянному бортику кровати, Чумной Доктор оперся на него, подался вперёд и вновь заговорил: — Быстро же ты отрёкся от неё. Ну, от этой… Юли? — прости, я уже забыл. Как и ты, впрочем. «Врёшь, мразь,» — пронеслось в голове. — И ладно я: я жив по твоей милости, точнее потому, что тебе не захотелось марать руки и ты арестовал меня как настоящий полицейский, — Разумовский нарочито сдержанно похлопал в ладоши. — Но сейчас тебе бы следовало сделать как минимум то же самое, м? Думаешь, на роль Волкова можно закрыть глаза? На то, чего Дубину стоило выздоровление, тоже? Видимо, да, если ты так мило проводишь с ним время. Будто бы и не было ничего…       Всё внутри напряглось. Гром попытался вдохнуть глубже, но у него не вышло и воздух застрял в горле. — А знаешь почему, Игорь? — чужие пальцы с силой сжали дерево изножья. — Потому что ты знаешь, что в своей голове ты ничего не решишь. Ты — борец! Ты борешься: думаешь-думаешь-думаешь… а что в итоге? Ты подсознательно знаешь, что ни к чему не придёшь, и в результате плывёшь по течению. Только и всего. Так ведь проще, правда? Даже оправдания не нужны. Но на самом деле это лишь твой выбор.       Тут Игорь почувствовал, что может сжать кулаки. И из всех органов в пустую полость внутри хлынула концентрированная ненависть, как спирт вспыхнувшая от злости, порождённой чужими словами. — Выбор слабого: маяться и ничего не делать! — рявкнул Разумовский и в его голосе прозвучали знакомые отцовские нотки, что Грома подбросило на месте; сердце заколотилось как бешеное.       Хотелось совсем по-детски закрыть уши руками и зажмуриться, давя в глазах слёзы от бессилия. Всё то, что сейчас озвучивал Чумной Доктор, будто всегда маячило где-то на периферии сознания и казалось непреложной истиной: всем тем, в чём Игорь не признавался сам себе. Но Гром попытался взять себя в руки. Слишком ненавистен был ему чужой мстительный и безжалостный образ. Точно так же несколько лет назад, стоя над их с Юлей постелью, он уже дал роковой совет. — Заткнись, с-сволочь! — говорить удавалось с трудом — мысли разбегались и только эмоции глухо бились во всём теле. — Ты уже однажды… — произнёс он на выдохе. — Не я, а ты, Игорь, — резко возразила ему фигура. — Не Я, а Ты.       Гром откинулся на подушку, почувствовав, как по всему тему пробежала судорога. Силуэт напротив начал меняться: он становился ниже и коренастее, плотнее. В свете окна сверкнули линзы очков. Лицо Рубинштейна неожиданно возникло совсем рядом. Казалось, если протянуть руку, можно было схватить его за короткую шею. — Это всё был Ты, — произнёс он голосом Разумовского. — Ты! — и вдруг истошно закричал, как кричали сумасшедшие в палатах Снежневского — откуда он это помнил? — Это всё Ты-ы-ы-ы!       Гром смог оторвать руку от одеяла и со всей силы сдавил чужое горло, вибрировавшее под ладонью. Секунда — и на него с тёмного лица смотрели распахнутые от ужаса карие глаза, вниз свесились пряди красных волос и новый отчаянный крик «Игорь!» и брызнувшая во все стороны кровь мгновенно растворились в темноте, не оставив после себя ничего, кроме глухой и безмолвной сентябрьской ночи.

«В твоих глазах застыла боль, я разделю ее с тобой, А в зеркалах качнется призрак, призрак любви…»

      Никакого окна напротив кровати не было. Там помещался шкаф, и в зеркале на его створке кто-то слабо копошился. Приподнявшись на задрожавших от усилия локтях, Игорь увидел в нём собственное едва различимое в темноте лицо. Из подмышки по боку покатилась что-то щекотное и влажное, когда он снова свалился на простынь. Трясущейся рукой он коснулся лба и нащупал прилипшие к нему волосы.       Стоило сесть и немного отдышаться, как по влажной спине пробежал холодок. Всё тело было в холодном поту. Щёки наощупь тоже оказались мокрыми — глаза слезились сами собой. Везде ощущалась противная слабость. Ноги онемели. Гром кое-как спустил их на пол и так и остался сидеть. Оглушённый предсмертным криком и абсолютно разбитый.

«Возьми мое сердце, возьми мою душу Я так одинок в этот час, что хочу умереть».

      Во рту было сухо — по-хорошему, следовало выйти из комнаты и дойти до кулера. Но голова кружилась, стоило скосить глаза вниз или возвести к потолку, и покрытые мраком плоскости начинали идти волнами, вращаться и выглядели крайне ненадёжно. Выйти из комнаты было бы ошибкой. Это было решено где-то на самом краю сознания. Как в замедленной съёмке Гром подтянул сначала одну ногу. Остановился, глядя в пустоту перед собой. Очнувшись, проделал то же самое со второй. Как безвольные макаронины, они, согнутые и никчёмные, лежали на одеяле, посылая мурашки по всему телу. Разминая их, Игорь попытался собраться с мыслями, но собрать то, чего не было, возможным не представлялось.

«Мне некуда деться, свой мир я разрушил, По мне плачет только свеча на холодной заре».

      Гром не знал, сколько времени прошло, прежде чем он встал и потащился умываться. В тот момент за окном резко поднялся ветер — заиграл с щелями всех калибров и заметался по двору, — так что Игорь вздрогнул и дверь хлопнула слишком громко, оставляя его в тишине ванной комнаты наедине с зеркалом. Умывшись, он не придумал ничего лучше, чем сесть на кафельный пол, сдвинув колени и положив голову на руки. Шум воды и её ледяное прикосновение немного отрезвили его, и на смену шуму в ушах пришла острая тишина, в которой он мог расслышать подвывание ветра и чьё-то шарканье по ковру в коридоре.

«Я слышу утренний колокол, он славит праздник И сыпет медью и золотом, ты теперь в царстве вечного сна…»

      На кафель упало несколько капель крови. Игорь смотрел на них, чувствуя, как новые висят на кончике носа, вот-вот готовые сорваться. Его будто приковало к полу. В носу и пазухах покалывало. Он сидел ещё некоторое время, прежде чем в голове набатом ударило: «Юля-Юля-Юленька». И в тот момент ему вовсе не было стыдно за то, что он ничего не почувствовал ни к ней, ни вообще.

«Я слышу утренний колокол, он бесов дразнит. И звоном небо расколото… на земле я любил лишь тебя».