Зарисовки

Хосок вырывался и кричал. В этот миг ему казалось, что весь его мир рушится в одночасье, что каждый кирпичик и соломинка его пути, его истории, которую он так старательно делал, складывая в пригожий узор, вдруг превращается в серую пыль, покрываясь несмываемым цветом и оставаясь навсегда в прошлом, чего Хосок никак не мог допустить. Его схватили двое крепких мужчин, охранников того чиновника, которому омега накануне вылизывал ботинки и лобызал его жирное лицо, всё кося взгляд на большую золотую цепь, которую он уже планировал свистнуть и продать. Он не проститутка, даже не живёт в публичном доме, но благодаря своей смекалке и находчивости проскользнул в комнату раньше заказанного мальчишки и постарался развлечь старика так, чтобы тот и думать позабыл о всех своих украшениях. Хосок не проститутка, он просто мальчик, выброшенный на улицу и старающийся жить с этим дальше, без крова и без родителей. В момент, когда он уже занёс над головой вазу. чтобы оглушить мужчину и хорошенько его обчистить, жирдяй истерично заверещал — и парня скрутили в тоже мгновение. Он не помнит того, что было дальше, точнее он пытается не вспоминать об этом, просто вышвырнуть этот ненужный кирпич, придавивший весь его шаткий дворец истории, ко всем чертям. Ясно одно: старик получил все, что хотел. И, насытившись вдоволь, решил, что Хосок всё ещё был недостаточно наказан. Ко дворцу его привезли, обмытого кровью и с разбитым лицом, но лишённым слёз. Какова будет его судьба? Плечи его озябли, но всё ещё пытались оставлять в себе стремительно утекающую силу и резкостью, локти и зубы его были все также остры, чтобы успешно ранить кого-нибудь. Даже в такой ситуации парень грезил лишь о жизни, лишь о том, чтобы не кончить, как вся его семья, которые просто сдались и позволили всем тяготам жизни раздавить их. — Публичный дом слишком хорошо для тебя, щенок, — старик сдавил его щёки, впиваясь ногтями в белую кожу юноши. В углах рта богача остались пятна соуса, зубы уже были гнилы и показывались в противной ухмылке в окружении седых редких усов. — Будешь прислуживать здесь до конца своей жалкой жизни в монашеском одеянии, где любой мужчина даже не подумает, чтобы прикоснуться к тебе. Своим трудом, вероятно, ты будешь куда полезнее, чем дрянной, испорченной головой. Последний подарок — сильный удар в живот, от которого Хосок мигом почувствовал, после сизого тумана боли в голове, отвратительный привкус крови на корне языка. Его сбросили подобно ненужному мешку на дорожку, отчего омега приложился ещё и лбом о твёрдый камень, и оставили его так холодной весенней ночью заходиться в кашле и стонах. Добро пожаловать во дворец. *** Хосок всегда знал, что дворец — последнее место, где он хотел бы оказаться. Теперь его жизнь будет всегда под контролем, где сделать единый шаг без ведома, против правил, карается жестокими наказаниями. Бродя по улице, он изредка встречал сгорбленных и больных старух, грязные тряпки одежды свисали с их худых, полных шрамов тел, а в руках они всегда сжимали свиток с прицепленным к нему мешочком серебрянных, которые даже не знали, куда тратить. Хосок тогда был в середине своего пути обольщения, глаза его были прикованы лишь к мешочку, который он планировал украсть после того, как старуха накряхтится и забудется. Как оказалось, все они были служанками при дворце. Сосланные туда молодыми, или же пришедшие по доброй воле, отводилось им там двадцать лет службы, еды и жилья, пока тела их не станут непривлекательными, вызывающими отвращение у мужчин вокруг. И тогда им выписывали освободительную и давали денег на первое время. Десять серебрянных, в мире Хосока это были хорошие деньги, не в столице конечно, но на окраинах так точно. Однако закалённые двором умы, давно связавшие свою жизнь лишь с прислуживанием своим хозяевам, были подобны детям в большом мире, где нужно было задумываться о вещах, о которых они ничего не знали: где найти еду, как отыскать жильё, где взять знакомых и лекарства, что залечат раны. Их тела были больны и избиты своенравными хозяйками, которые лупили их по чём душе угодно. Такие мысли пришли Хосоку, когда глаза его упёрлись в коричневый потолок небольшого дома во дворце, тело его было укрыто тонким одеялом, а на лбу лежало влажное полотенце. Сегодня кто-то позаботился о нём, зная, что сделал ему приговор. *** В неспокойное для государства время голова правителя занята лишь одними мыслями, и никак уж они не относятся к междусобицам и поломанным жизням слуг дворца. В огромном тронном зале, восседая на своём месте на вершине пирамиды золотых ступеней, он устало подпёр голову, вглядываясь вдаль. У подножия расположился канцлер, мерно перебирющий бумаги. Их тихий шелест навевал на правителя чувство покоя, поскольку это был единственный звук, достигающий его ушей. Он придаёт чувство мнимой безопасности, словно и нет выстрелов пушек, нет криков и оставленных жизней на границе. Словно всё это лишь шутка доносчиков, спешащих во дворец с открытыми ранами и кровью, смешанной с потом и грязью на лице. Юнги может благодарить за это лишь своего неугомонного и глупого отца. Он не сделал ни одной дельной реформы, но успел развязать войну между сильным королевством на юге. В интересах прошлого императора были религия, христианство, на западный манер, которую он навязывал всем жителям империи и раздавал должности всем, кто придерживался такой же веры или же перебежал на эту сторону, следуя наживе. Все они так презирали бога, Юнги порой становилось смешно. Он сам старался не быть резким в этом вопросе, но беседы с несколькими значащими что-то в его жизни людьми призвали его принять нейтральную сторону. Возможно, он даже изредка похаживал в храм, считая, что действительно знает об этом мире слишком мало, чтобы пренебрегать этим. Также его отца, несомненно, интересовали омеги. Парней он не признавал, поэтому гарем состоял лишь из девушек разных рас. И он никому не отказывал во внимании, от императрицы до служанки, все прошли через его постель, и ум прошлого правителя был занят женскими телами больше, чем государственными. Юнги же, словно насмехаясь над ограниченностью ума старого, благо почившего правителя, не только распустил его прошлый гарем, но и выбрал себе в качестве фаворита парня. Хотя тот, надо признать, обладал красотой куда более прекрасной, молодой и свежей, чем могла иметь бы женщина. Юнги был не единственным наследником престола, с таким-то гулящим отцом, но страший брат отдал ему это место. Они росли в тесной связи и любви двух братьев, сами воспитывались, читали, тренировались в борьбе и дипломатии, ведя шуточные разговоры между собой, представляя, что они находятся на важном заседании. Юнсон всегда видел, что брат был лучше него, и дело было даже не в воспитании. Просто ум Юнги был сложен по-другому, он мог видеть и слышать то, чего не могли делать другие. С самого юношества в нём словно был и с годами развивался стрежень правителя, и Юнсон уступил, не поддался соблазнам стать императором, и в день коронации отдал своё место второму наследнику, брату, с которым они единственно были очень близки. Теперь Юнсон обосновался где-то на окраинах империи, имеет собственное хозяйство, разводит живность и занимает самый низкий чиновничий пост, решив всего себя отдать семье и не иметь никаких отношений с делами во дворце. Порой Юнги завидовал ему, вечерами он вспоминал своего брата, их игры и приключения. Остальных братьев, рождённых от служанок, наложниц и даже проституток, Юнги не признавал и тут же, заняв трон, выслал их из дворца во всеми своими вещами, чтобы разласканным вниманием во дворце было на что жить. И так продолжалось много-много лет, пока Юнсон не решил снова напомнить о себе. Нет, он не явился сам однажды на пороге с бутылкой вина и братскими объятиями, но послал подарок прямо во дворец. Мальчик-омега, прекраснее всех, что были в его гареме, правильно воспитанный, словно жил всё это время во дворце, с ровной спиной и улыбающимися глазами, показывающими, какая у него была беззаботная и полная радостей жизнь, передал ему прямо в руки письмо от брата. Юнги понял всё сразу. Маленький омега казался сладким воспоминанием из прошлого, отголоском былых беззаботных дней. Он не знал, что его ждёт, но смотрел на мир с улыбкой и щедро делился ею с окружающими. Даже с ним. Мин Чимин с лисьими глазами и бледной фарфоровой кожей — наследственными чертами императорской семьи, являлся его племянником и, в будущем, самым дорогим наложником, которого эгоистично хотелось спрятать и любоваться в одиночестве, как редкой статуэткой. При воспоминании о нём грозный вид правителя теряет резкости, словно он расплывается, превращается в нечто светлое и полное жизни. Юнги не ожидал от сегодняшнего дня радостных вестей. Какой уж там, когда империя находится в состоянии войны, где каждый час одна семья лишается кормильца. И он ругает себя за улыбку, трогающую губы и душу, когда запыхавшийся слуга заходит в тронный зал и говорит весть, от которой вся его сущность альфы просыпается и жаждет. У Чимина пошла первая кровь, а значит, всё случится своем скоро. *** Как тесно могут быть переплетены судьбы людей из совершенно разных сословий, когда, казалось бы, их пути никогда не должны были пересечься. Чимин обладал одним их самых высоких положений в империи, учитывая, что ему всего семнадцать и о жизни он знает ещё там мало, но уже имеет право что-то решать, чем-то распоряжаться. Чимин всегда стеснялся того, что он племянник действующего императора. Даже статус сына Юнсона, в прошлом первого наследника на престол, уже заставлял омегу чувствовать себя неловко, поскольку люди кланялись ему при встрече и боялись разговаривать. Поэтому у Чимина было немного друзей. Во всяком случае, не столько, сколько бы ему хотелось. И он благодарен судьбе и самому Будде за то, что ему был послан Ким Тэхён, портной во дворце, с которым они проводили вместе очень много времени. Тэхён был добрым и весёлым парнем, быстро открывшим стесняющегося омегу и выведав у него в е самые сокровенные тайны, но храня их в своём сердце от посторонних ушей и глаз. Второй его отдушиной в незнакомом месте стал Чонгук. По сути он не должен находиться с Чимином рядом слишком часто, даже если он и евнух, но упрямый и часто хмурый альфа, изначально против каких-либо панебратских отношений, быстро привязался к Чимину и даже ради него согласился терпеть взбалмошного Тэхёна, от чьих выходок его волосы порой вставали дыбом. Говоря о положении Чонгука во дворце, он являлся главой всех служанок и наложников, руководил «женским домом». Но поскольку Чимин был императорских кровей, да к тому же племянником самого императора, Чонгук с самого начала относился к нему пока не с нежностью, но с осторожностью и внимательностью, следя, чтобы злые языки и умы остальных не смогли как-либо навредить в будущем возможной импретарице государства. Втроём им удавалось собираться только вечером. Чимин гулял по дворцу, наблюдал за сражениями на мечах стражников, приходил к учителям продолжать заниматься грамоте, письму, постепенно осваивал искусство танца и пения, пока Тэхён и Чонгук не наводняли его жизнь. Вместе они играли в настольные игры, портной пару раз проносил «забавные книжки» для взрослых, за что Чонгук его потом дубасил этой же книжкой по голове и плечам, втроём они иногда выбирались в город под предлогом охраны Чимина, позволяли себе веселиться на городских гуляниях и посещали детские дома, куда Чимин всегда щедро жертвовал, чтобы все детки вырости здоровыми и крепкими. Когда Чимин увлекался и не замечал никого вокруг, двое его друзей переглядывались одними им понятными взглядами. Они боялись, что в какой то момент искра Чимина потухнет, что, несомненно, ранит уже не одну, а три души, и они молча поклялись, что сделают всё, чтобы их другу не было больно. Возможно, это эгостично — охранять кто-то против его воли, препятствовать течению судьбы, чьи повороты могут быть жестоки и губительны, но человек сам по себе эгоистичное существо, и Чонгук с Тэхёном были похожи в этом. Они были эгоистичны, желая сохранить источник своего веселья нетронутым и всегда ярким. *** Хосоку пришлось надеть форму слуги и, унизив себя, пойти выполнять поручения ничтожных людей, которые всего лишь нацепили одежду чуть подоброже и уже считали себя властителями судеб. Но всё было не так плохо, как напридумывал себе омега. Мыть полы холодной водой и стирать бельё, иногда помогать на кухне с планами отвоевать себе место помощника повара — самое выгодное здесь — было увлекательно. Как оказалось, Хосоку пришлось сойти со своей немного высокомерной позиции и заставить свой разум перестать думать о себе, как об особенном. Среди слуг были довольно приятные, весёлые и начитанные ребята. Есть тёплую похлёбку, а по вечерам собираться в кругу посплетничать, что являлось главным атрибутом посиделок в стенах дворца, и порассказывать придуманные истории, было интересным. И пускай все они по истечению двадцати лет превратятся в ворчливых стариков, сейчас в их руках была молодость, доступные жильё и еда, а также дворец, в котором никогда не соскучишься. Всё, что видел Хосок, были улицы, грязные мужики и плачущие женщины. В столице это не изменилось, разве что публичные дома открыто действовали, но Хосок всё также метался по гостиницам, залазил без спроса в чужие дома переночевать и ел остатки чего-то. Возможно, он понимает, почему некоторые омеги добровольно пришли сюда. У них не было ничего, как у Хосока, а теперь есть хоть что-то. Возможно, это действительно стоит бедной старости — несколько лет тишины, работы и комфорта. И пусть подавится тот старик, мечты о мести которому изредка посещают Хосока во время его кровавых течек, он счастлив здесь. Переполохи во дворце были тем, с чем Хосок ещё не успел столкнуться за пару месяцев жизни здесь. Соджун, один из его друзей, растолкал его на футоне и потребовал подниматься и одеваться сию же секунду. Когда омега продёр глаза, рядом с ним на постелях было ещё пару очнувшихся сонь. Что-то случилось, и весь штаб слуг из женского дворца требовали собраться в большой комнате. Когда Хосок явился в назначенном месте с немного покосившимся фартуком, доделывая узел на завязках за спиной, Чонгук уже был здесь. Евнух даже в такую рань, около пяти утра, был опрятно одет со всеми полагающими элементами, а на лице не было и следа сонливости. Создаётся впечатление, что он и не спал вовсе. Чон Чонгук был несомненно красив, и Хосок посчитал бы удачей встретиться с ним в других обстоятельствах, за пределами дворца, когда он не был бы брошенкой, а Чонгук не был бы евнухом. Такое кощунство, запретить такому статному альфе иметь детей. Не секрет, что многие слуги побаивались крепко сложенного, высокого евнуха с мало того ещё и всегда сосредоточенным, серьёзным и смотрящим прямо в душу взглядом. Даже у боевого Хосока ползли мурашки по рукам. — Мне нужно знать, у кого из вас недавно была течка, — пройдя мимо ряда из выстроившихся слуг, Чонгук встал в начале строя и ждал, когда кто-либо сделает шаг. Многие здесь были осведомлены о течках друг друга, поэтому Хосок не стал ждать, когда на него обернётся половина слуг из его комнаты, а сделал шаг прочь из ряда, как и ещё двое, парень и девушка, вместе с ним. — Хорошо, вы будете нужны мне сейчас, также потребуется по паре на кухню, в прачечную и на помощь к лекарю. Каждому будет выплачено допольнительно по три серебрянных за внеурочную работу. Остальные могут возвращаться в свои комнаты. Не оглядываясь, Чонгук указал троим вышедшим следовать за собой. Альфа шёл быстрым и стремительным шагом, поэтому омегам приходилось почти бежать, чтобы догнать его. — У наложницы Мин пошла первая кровь, поэтому мне нужны вы, у которых он не сможет спровоцировать течку, — Чонгук обернулся к ним и тут же поручил одному из парней идти в прачечную за чистыми простынями. Хосок с девушкой, Хонджэ, переглянулись. Неужели столько шума из-за какой-то наложницы? Её собирается посетить император? За всё время службы здесь никто в комнате Хосока не видел императора в живую, но кто-то из соседних клялся, что видел. Правителя описывали как невысокого, с волосами настолько белыми и длинными, что они пости сливались с его жемчужной кожей. Кто-то говорил, что у него есть татуировки, кто-то, что шрамы, кто-то, что он даже красивее, чем вдовствующая императрица, о чей красоте знали все во дворце. Хосок сам не верил, что такие мужчины существуют. В его представлении идеалом красоты был Чонгук, но не могло же быть такого, чтобы этот дворец был полон красивых мужчин, а уж тем более император, которому уже больше тридцати, и разум его ежедневно отягощён государственными делами, а не уходом за собой. Чонгук довёл их до дворца императрицы, которым временно заведует вдовствующая императрица с помощником в виде Чонгука. Оба слуги дали клятву, что ничего из того, что они увидят в комнате, не будет разглашено, иначе их серьёзно накажут. От подобного сердца обоих быстро застучали, но они не могли отказаться. Оказывается, ещё до восхода солнца и первой зари в непомерно больших для обычного наложника покоях уже была толпа народу. Из знакомых Хосоку был лекарь, который молча стоял рядом с сидящим седобородым мужчиной, держащим лежащую омегу за запястье. Видимо, лекарь императорского дворца. По другую сторону от кровати сидел сонный и взъерошенный, как воробей, мужчина в помятой одежде. Хонджэ сказала ему на ухо, что это единственный во дворце, ибо очень талантливый, портной, очевидно близкий друг наложницы. Хосоку с его места было не увидеть лица самой наложницы. Широкая спина евнуха скрылась из виду. Он прошёл через перегородку из висяших нитей, на которые нанизаны деревянные шарики, и, что-то сказав наложнице, приподнял край одеяла. Обоих слуг передёрнуло от обилия крови на специально постеленных с ночи белых простынях. Только жившие ещё при прошлом императоре знают, что все омеги семьи Мин обладают хорошими, вероятно излишне сильными гормонами, поскольку течки и, соответственно, первая кровь, у них проходят бурно. С первого взгляда казалось, что вся кровь, находившая в теле омеги, буквально вылилась их него, но он всё ещё дышал и даже тянул губы в улыбке, чтобы ответить портному или лекарю, первый был очень взволнован и в панике одновременно. Чимин неожиданно схватился за руку Чонгука, сжимавшую одело, и сморщился. Звук боли вырвался из его губ, и все, кто окружали его постель, чуть подались вперёд. Все омеги Мин страдали из-за подобных спазмов, но наученный Чонгук и лекарь дворца уже знали, что это не несёт никакого вредя их здоровью. — Тебе нужно немного потерпеть, хорошо? Совсем немного, — Чонгук мягко коснулся его небольшого лица, и Чимин подался прикосновению, прикрыв глаза. Он был как котёнок, тянущийся к теплу, его белая, как снег, кожа так контрастировала с более тёмной Чонгука, что казалось, будто капли пота, стекающие по молодом лицу, будут такими же белыми. — Вы здоровы, наложница Мин, ваш пульс стабильный и развитие идёт правильным ходом, — лекарь поднялся со своего места, поклонился, чего не должен делать императорский лекарь простой наложнице, и перед выходом сказал лекарю женского дома остаться и при осложнениях сразу посылать за ним. — Иди сюда и смени простыни, — Чонгук указал на Хосока пальцем. Тэхён встрепенулся и осторожно поднял Чимина на руки. Омега был слаб от болей и бессонной ночи. Всё его тело ломило, но сердце согревала мысль, что он становится взрослее и, следовательно, новый этап его жизни уже стучится в двери. С часа ночи он мучался на простынях, пока Чонгук, за которым Чимин послал свою слугу, не перебудил полдворца. Вся нижняя юбка наложницы была испачкана кровью, но нельзя было нести его в ванную во время кровотечения, поскольку в горячей воде кровь может свернуться и выходить кровавыми ошмётками. Вместо этого омегу переодели и снова опустили на простыни. Хонджэ послали за новыми, а эти отнесли уже пришедшим в прачечную слугам. Все замерли. На несколько мгновений в покоях не было ни одного звука. Густые белые волосы распустились по подушке, когда омега расслабился на простынях. Но тишина не была долгой. За покоями послышалась возня и шум, прежде чем дверь открылась и появился слуга с подносом с чаем, снимающим боли, и сам император, выглядящий, подобно Чонгуку, словно он совершенно не спал, свежий и бодрый. Никто в комнате не знал, что император решит явиться сам, без предупреждения, и тут же склонились к поклоне, не поднимая головы, пока он сам не разрешит. Чимин сначала не понял, что произошло, но первым заметил усилившийся запах сладкой хурмы, которую он так любил, а потом уже увидел императора, осторожно присаживающегося на его кровать. — Как ты? — омега, позабыв о приличии, припал к его груди и заплакал. Юнги нежно прижал его к себе, гладя чудесные мягкие волосы и спину, ожидая, когда омега немного успокоится. Юнги вспомнил, как однажды у его сестры случилась первая кровь. Это была катастрофа, он с Юнсоном прятались за углом, чтобы подсмотреть, и это были просто горы кровавых простыней и слёз. С одной стороны альфу одолевала тревога, но с другой он знал, что нутро омеги раскрывается, готовится повзрослеть. Юнги был молодым мужчиной без привязанностей и наследников, и Чимин, его кровь, не мог винить его в этих мыслях. Хотя бы потому, что совсем скоро они тоже начнут посещать эту светлую юную голову. Когда им разрешено было поднять головы, Хосок обомлел с раскрытым ртом. Со своего места двое мужчин на кровати были подобны близнецам, что ни на есть две капли воды. Сплетённые в обьятиях, альфа и омега излучали мощную инергию ян. Неужели они были росдвенниками? Взможно, даже отец и сын? Ведь не бывает таких сходств. — Тебе очень больно? — Юнги взял в свои руки лицо Чимина с приоткрытыми для глубоких вдохов губами и влажными ресницами. Щёки юноши посетил румянец, а преданно смотрящие на него глаза вызывали в императоре бурю чувств. — Да, — Чимин судорожно перевёл дыхает и сморщился, отстраняясь от рук императора в стремлении сжаться в плотный клубок. — Вам нельзя этого делать, — Чонгук подошёл к кровати и почти насильно заставил Чимина разогнуться, вручая ему пиалу с дымящимся чаем. В этой комнате лишь один Чонгук и молчаливый, боящийся и слово вставить лекарь женского дома знали обо всех тонкостях тела омеги, и в этом вопросе Чимин и Юнги были лишь молчаливыми спутниками их приказов. Как быстро в этом мире сменялись роли. — Возможно, тебе будет комфортнее в моих покоях, а не на этих жёстких кроватях, — Хосок мог посмотрить с этим, ведь перина, на которой лежал омега, была в сотни раз мягче той, что было у служанок, но, очевидно, его мнениях здесь не спрашивали. Каждый в комнате понял, что это значит. Чимин глянул на него из-по ресниц со слабой улыбкой на истощённом лице и бледных губах. Юнги понял его сразу, словно между росдственниками существовала какая-то связь, тайный язык. В это мгновение Юнги заметил в чужих глазах ту же хитрость и тайну, что была в нём самом. Голову императора посетила забавная мысль о том, что все, похожие на Мин Юнги, сбегали от Юнсона. Чонгук помог укутать наложницу в плотное белое одеяло и, когда император поднял омегу, тесно жмущуюся к его груди, он заправил все висящие углы, чтобы Чимин не дай бог не простудился, и лишь они трое скрылись из виду. Для всех остальных вход в императорский дворец, особенно в покои государя, был закрыт. Тэхён мог отправиться с ними и после обратно в свою мастерскую на первом этаже мужского дворца, но остался. Его взгляд задумчиво обратился к простыням, полым свежей крови. В комнате стоял характерный железный запах с примесью нежного аромата омеги и сладко пахнущего секрета. Хосок наблюдал за его лицом, не понимая, отчего на нём повилась тень тоски и тревоги. Брови слуги сошлись, как только музыкальные пальцы портного коснулись красных пятен, но тут же были отняты, словно с мужчины спала пелена наваждения. — Убери, — Тэхён указал на него пальцем с жестким выражением лица, идущем врозь с нежными изгибами его губ и глаз, когда наложница была в комнате, и вышел, звучно топая по коридорам. Меняя простыни и прибирая посуду со столика, Хосок понял, что вдруг стал частью какой-то истории, слишком сложной, чтобы быть понятой его разумом. *** В покоях правителя, восседая на его коленях и нежась в его объятиях, Чимин не смущался своего положения, мысли о том, что с этого момента у него станет ещё меньше потенциальных друзей, не тревожила. Наблюдая на окружением со своего места, его разум был приятно чист и лёгок. Он мог видеть, как встаёт солнце и лёгкий весенний ветерок колышет воздушные занавески. Он мог слышать биение сердца под своим ухом и дышать сильным, но таким приятным носу запахом хурмы. Даже боль отступила на второй план. Женитьба родственников считалась благославением свыше. А поскольку Юнги являлся его дядей, их пара считалась во истину благославлённой. В истории его много подобных случаев, происходивших с чиновниками, даже королями и императорами других стран, но почти никогда с их империей. Все знаю историю основателя их государства. Его родителями были аристократы из ныне канущего в лету государства, отец и дочь породили на свет младенца, что не разговаривал до десяти лет, а потом стал известнейшим дипломатом за все времена. Его барвый ум и отвага были известны за много тысяч миль, и теперь была пронесена через века. Каждый император был горд носить его фамилию, но никогда больше не случалось, чтобы родственники оказывались в романтической, после сексуальной связи. Между императором и наследником это было невозможно по многим причинам, но Чимин считался подарком свыше. Очевидно, все грезили о больших свершениях будущего наследника. Но это будет потом, сейчас же Чимин сам ещё слишком мал, пусть греется в его объятиях, спасаясь от боли, и наслаждается рассветом, пока Юнги будет гладить его волосы. *** Чонгук с Тэхёном изрядно часто навещали Чимина, все вещи которого было решено перевезти в императорские покои. Ни где этого не было видано, чтобы омега, не имея собственных покоев, поселился здесь, но Юнги славился тем, что очень редко усмирял свои желания ради дворцовых правил. Теперь Чимину было запрещено покидать покои, пока его недуг не пройдёт, поэтому всё веселье друзей перенеслось за обеденный стол этих комнат, куда клались книги, игры рядом с вкусными завтраками и лечебными травяными чаями. Тэхён предложил пошить ему ещё больше красивых платьев. Чимин, даже будучи наложницей, носил наряды из шёлка и вышитые серебром, привезённые из дома, и ни одна омега не могла ему перечить в этом, поскольку Чимин в любом случае находился на голову их выше по статусу. И теперь на этот стол клались ещё и ткани с метром и иголками. В этот день друзья тоже были вместе. Чимин не мог сильно смеяться, но улыбка почти не сходила с его лица, когда Тэхён дурачился за его спиной в зеркале. — У тебя восхитительные волосы, — Тэхён сторожно убрал их на плечо омеги и прикоснулся метром к спине с неширокими, острыми плечиками, сркытыми белой и тонкой тканью нижнего платья. Он позволял себе касаться лишь кончиками пальцев горячей спины, пока Чимин беззаботно стоял, не подозревая, чем наполнена голова его приятеля. — Спасибо, это всё от папы, — он немного помотал головой, от чего белые локоны затряслись в воздухе, такие лёгкие и в то же время густые. Резинки едва ли выдерживали напор этих волос, если Чимин хотел собрать их в высокий хвост. — И от дяди тоже. — Ты прав. У почившего императора не было таких волос. — Правда? — Да. Многие во дворце считали, что первые его дети чем-то больны, пока не оказалось, что они лишь дьявоски красивы. И ты перенял у них эту красоту, Чимин, — омега замер, наблюдая, как пальцы портного мимолётно скользнули по его щеке. Но этот момент не мог длиться долго. Тэхён снова стал дурашливым и любимым другом, который вновь принялся дразнить Чимина за его рост и порывался притянуть ему табуретку, пока Чимин смеялся и шутливо бил его ладонями. Когда Тэхён ушёл по делу к вдовствующей императрице, Чимин сел у окна и задумался о словах друга. Почему-то мысль, что он перенял гены у его дяди и то, что они скоро станул любовниками, разжигала в его утробе пламя, которое ощущалось приятным давлением где-то внизу. Вероятно, он уже так полюбил мысль быть связанным с таким мужчиной, как император, дьявольски красивым, ласково расположенным к нему, который будет несмоненно проявлять к нему заботу как любовник, как отец его детей. В такие моменты Чимин совершенно не думал о Юнсоне, словно его никогда и не было в его жизни, а это всегда был Юнги. *** — Мы можем выйти на прогулку? — когда император явился, уставший после тяжёлого дня, Чимин уже бы во всеоружии, одетый в тёплый ханбок и с волосами, подвязанными лентой в длинный хвост, кончиком щекочущим его спину. — На дворе ночь, — Юнги оглянулся на окно и положил несколько свитков, которые собрался прочесть, на столик рядом с вазой. — Пожалуйста? Я так давно не был на свежем воздухе, — в конце Юнги всё же согласился на небольшую прогулку исключительно в пределах внутреннего двора, чтобы не было нужды проходить через посты охраны между мужским и женским обителями. Чимин счастливо вдохнул вечерние ароматы. Его обоняние наконец прорезалось, и омега начал ощущать запахи даже в паре метров от себя так же ясно, как будто их источник подсунули ему под нос. Ароматы пробивающейся травы и стойких к холодным ночам цветов окружили его, и всё же лишь один аромат был притягателен настолько, что Чимин едва ли мог сделать шаг прочь от него. Юнги иногда поглядывал на Чимина, не понимая, почему его разум, обязанный каждую свободную минуты быть сосредоточенным на делах государства, сейчас был приятно пуст. Они остановились на мостике, под которым бежал широкий, но мелкий ручей. Луна была всего лишь молодым месяцем, но Чимин так невинно наслаждался её видом, словно то не был лишь один мазок белого на синем небосводе. Дневные мысли снова посетили Чимина, но теперь он мог видеть императора воочию. Статный и красивый, уверенный в себе и своих целях. Чимин любил своего папу, но тот не обладал и одной пятой от того, что заставляло Чимина восхищаться сейчас в Юнги. Он был таким маленьким рядом с чужим телом, облачённым в расшитый золотом чёрный шёлк, и Чимин никогда не хотел расти больше, лишь бы всегда их разница грела его душу. Все люди эгостичны, но когда их личные желания встречаются и тесно сплетаются, это называется любовью. Юнги замечает на себе взгляд, опускает свой, чтобы узнать, что хочет от него омега, и в этот момент тугая лента развязывается — и волосы лунного цвета на фоне самого месяца распускаются на нежные плечи. Это было последней каплей. Юнги подходит ближе и мягко касается розовых губ своими, Чимин приникает ближе к нему грудью, такой неопытный и чистый, в нерешительности даже разомкнуть уста для большего. Его озябшие пальцы касаются плеч императора, наслаждаясь их тесной близостью, пока глаза крепко зажмурены, а сердце ускоренно стучит. В них обоих цветёт счастье, опутанное извращёнными желаниями и дерзкой, грязной любовью. Чимина не должна возбуждать мысль о том, что действительно Юнги мог являться его папой, который вскоре уложит его в свою постель. Юнги не должна возбуждать мысль о том, что Чимин будет его единственной и любимой омегой лишь потому, что он так похож на него самого. *** Они встречаются в постели поздним вечером. Чимин снял с себя верхние одежды и выпроводил слугу. Поцелуй всё ещё грел его губы, ласковый и невинный, но юноша чувствовал свою жажду, он желал большего, и хотел этого сегодня. Однако были препятствия, что его смущали и не давали ничего сделать со своими желаниями, поскольку он всё ещё не носил белья и кровь свободно текла по его бледным ногам меж бёдер. С утра до вечера он сидел на специальной подушке, а ночью подкладывал её же между своих ног, в смущении отворачиваясь к стене, а не приникая к груди императора. Красивый человек по общему представлению это всегда уверенный в себе, но образ искося поглядывающего на него Чимина с низко опущенной головой заставил это мнение пошатнуться и разбиться. Ведомый чужими руками, Чимин сел на постели, когда руки Юнги потянулись к его ногам и сняли стесняющую обувь, после разминая стопы. Этот момент был волнителен, и Чимин не знал, хочет ли он продолжения, учитывая, как стоек был запах крови в непосредственной близости к его ногам. — Принеси таз с тёплой водой, — Чимин зарделся, когда услышал приказ слуге, вероятно, новые капли потекли на пальцы императора, обхватившего его лодыжку. Чимин был белым образом чистоты, и только красный цвет показывал, что он не исчезающий образ сознания, а настоящий человек, настоящий созревающий омега. По просьбе Чимин поднялся и схватился за свои юбки, приподнимая их. Его волосы опускались по изгибу ягодиц, кончиками трогали заднюю часть бедра. В омеге было всё настолько совршенно, что Юнги считал даром высших сил свою сдержанность. Его бледные пальцы осторожно стирали подтёки, пока собственный орган наливался теплом. Его запачкавшийся омега, словно кровь не от месячных, а от утраченной девственности течёт по его ногам, пока маленькое тело полно возбуждения и желания. В конце он прижал плотное полотнеце между ног Чимина и наказал зажать его бёдрами, и они вместе легли в постель, затушив все свечи. *** — Мне кажется, я готов, — Чимин пригласил Чонгука в беседку. Стоял первый месяц лета, самое начало для работы в саду, и сейчас не периферии трудилось множество слуг. Чонгук перевёл на них вгляд. Как было бы проще, не будь Чимин императорских кровей. Будь бы он обычным слугой, как и многие мальчики и девочки здесь, милый и красивый, никогда не утрачивающий свою беззаботность, всё было бы проще. Чонгук бы постарался обеспечить ему хорошую жизнь, увёз бы далеко-далеко от лишниз глаз и, даже со своей неспособностью иметь детей, он бы старался изо всех сил, что омега всегда был сыт ласками и удовлетворён. Но всё, к сожалению, было не так. Да, Чимин был таким же прелесным, добрым и весёлым, жизнерадостным юношей, но судьба его была предрешена с рождения. И принадлежать он мог только одному человеку. Это было несчестно. — Ты уверен? — Чонгук скрыл печаль в своём голосе, обращая на омегу внимание. Он казался ещё прекраснее с тех пор, как оказался в мужском дворце, его черты словно повзрослели. Он стал носить наряды, подчёркивающе красивую талию, а волосы сплетал в простую белую косу, которую ложил на своё плечо и в момент беспокойства путал в ней пальцы. — Да, просто я ничего не знаю об этом. Как и что, чувствую, что очень неопытен и недостоин. — Прекрати, это всё глупости. Его Высочество полюбил тебя именно таким, — Чоггук положил свою руку на его, чтобы Чимин перестал беспокоиться и вместо этого выпил чаю. — Да, — омега скромно и счастливо улыбнулся, а Чонгуку хотелось крикнуть, что всё это грязно и неправильно. Он не должен ложиться в постель со своим дядей, не должен позволять ему прикасаться к себе интимно, не должен быть таким счастливым. Но кто он такой, чтобы перечить року судьбы. Было ясно, что оба погрязли друг в друге, и всё, что Чонгук может сделать, это обеспечить Чимину комфорт в этот час, в эту ночь. Позднее Чимин стоял на огромном балконе, обнимаемый ветром, и думал о том, что где-то там находятся его родители, младшая сестра, которая и могла бы оказаться на его месте, если бы была чуть старше и переняла бы хоть толику красоты от их отца, а не от матери, черноволосой, временами слишком грубой простолюдинки. Чимин никогда не был близок с матерью, к сожалению, она с малых лет питала зависть к собственному сыну, ведь Юнсон всегда больше внимания уделял Чимину, чем ей самой. Временами она творила пакости, забывала слабо одетого для холодной погоды омегу на улице, пока на плач не прибегали слуги, специально не кормила его и прятала все красивые ханбоки, которое отец дарил ему. Это было тяжёлое время противостояния, борьбы за комфорт в доме. Чимин знал с маленького возраста, уже лет с пяти, какова его судьба и почему вокруг столько учителей, и Чимин был вынужден жить с этим все одиннадцать лет, пока не был сослан во дворец. Его ростили, как товар, и подобное отношение всегда угнетало. С того времени мир для Чимина перевернулся, за каждой доброй улыбкой он искал гнусный умысел. Но как всегда, страхи его оказались преувеличены. Император действительно оказался красив и молод, умён и статен — всё, что может искать любой омега в мужчине. С Юнги Чимин понял, что императору уж незачем прятать под своей улыбкой какое-либо намерение. Также, как и Чонгук с Тэхёном, они подарили ему немного уверенности в себе, немного любви и заботы, и это было всё, что нужно Чимину, чтобы рацвести и стать более смелым. Ему было интересно всё о прекрасной стороне мире, о взрослой стороне. Скрытый от глаз долгие годы в родителькой усадьбе, он был так счастлив просто побробить по улицам, развлечься, и он всегда будет благодарен своим друзьям за это. И вот здесь его ждёт новый шаг, новый опыт и новая близость. Поскольку его судьба предрешена и Чимин наконец на другом её берегу, где и будет оставлен, он не видел смысла откладывать того, чего хотел прямо сейчас. Это может не случиться сегодня, а может через год, два, но всё равно произойдёт. Он выдыхает и в волнении опускает руки, от чего локоны водопадом соскальзывают на лицо со спины, покрытой шёлковым платьем. Юнги не был предупреждён и не знает о его намерениях, давая тем самым Чимину возможность сделать шаг назад. У стен спальни расставлены свечи, ещё больше их у самой кровати. Кому ещё было позволено бродить босым по мякгим коврам и кутаться в одеяле прямо в одежде в этих покоях? Вероятно, ни один император и сам Юнги никогда не делали ничего подобное. За дверьми ходят слуги, и в каждом шаге Чимин улавливает твёрдую поступь, но она исчезает, и Чимин снова начинает волноваться и вслушиваться. Чонгук предлагал ему сделать традиционные процедуры, проводимые в первую ночь, но Чимин отказался, вероятно, в страхе, что все старания могут пойти крахом. Омега медленно распахивает верхнее платье, другая его рука держит свечу с расплавленным воском. Огонёк по центру бросает красивые тени, и Чимин качает маленькой свечкой, наблюдая за переливами. Так он не замечает прихода самого альфы, которого ждал всё это время. В детстве Юнги и Юнсона все называли кицуне, из-за внешности, естественно. С годами эта кличка стёрлась из памяти, но в этот момент Юнги кажется, что Чимин самая настоящая мифическая лиса, облачённая в чёрное кимоно, цвет, который запрещено носить всем, кроме императора, с красным кончиком носа и повлажневшими глазами. — Ваше Величество, — Чимин шептал, словно удивлённый увидеть здесь хозяина покоев поздней ночью. — Да, Чимин, — правитель положил свитки и расстегнул широкий пояс вокруг талии, отдавая его и накидку вставшему позади тенью слуге. Не отрывая глаз, альфа изучал все доступные участки тела омеги, пока слуга помог ему справиться со множеством креплений и завязок на одежде. Когда на нём остались лишь штаны и длинная рубашка, император отослал евнуха прочь и в несдерживаемом желании направился вперёд. Чимин был в его поле зрения меньше двух месяцев, и одним своим томным вздохом перекрывал все воспоминания Юнги о прошлых ночах в гареме. Они оба оказались на кровати, сидящие друг напротив друга. Сердце омеги быстро колотилось, он протянул вперёд руки и спрятал их в чужих, прохладных от холодной ночи. Чёрная накидка казалась огромной и как будто лежала на Чимине большим воздушным одеялом, тонкие ключицы были маняще приоткрыты, косточки выступали и бросали тени, создавая впечатление, что под накидкой он полностью обнажён. В неизвестном порыве Чимин подался ближе, шёлковые рукава одежд заскользили по плечам Юнги, останавливаясь по бокам его шеи. Сам альфа крепко взялся за его талию и притянул ещё ближе. Омега смущён был смотреть в чужие глаза так близко, поэтому часто зрачки возвращались к губам. Они делили одно дыхание, но всё ещё никак не касались друг друга. Юнги зажал зубами чужую нижнюю губу и откинул одеяло из-под Чимина в сторону, укладывая его на постель. В свете свечей их кожа и волосы сияли золотом. — Пожалуйста, — омега выдохнул и облизнул пересохшие губы. Дыхание Юнги опустилось на его щёку, обжигая. — Что ты хочешь? — ладонь дразняще коснулась бедра через одежду, пальцы медленно приподнимали ткань. В обычные дни Юнги требовал от своих наложниц, чтобы они ждали его обнажёнными, поскольку возиться с платьями было ненужной тратой времени, но сейчас эта томительная истома, оттягиваемая такими незначительными вещами, приятно растягивала наслаждение. — Не знаю, — он произнёс с придыханием, его пальцы коснулись чужих впалых щёк, губы оставили поцелуй на напряжённой согнутой в локте руке возле его головы. — Да? А я думаю, ты знаешь очень хорошо, — углубив поцелуй, Юнги пришлось снова сесть с омегой в своих руках. Большие пальцы его проникли под складки ткани и стянули все слои прочь с тонких плеч. Чимину тоже нетерпелось увидеть обнажённую грудь любовника, наполовину скрытые за широким рукавом ладони медленно высовывали из петель длинные деревянные пуговицы. Дойдя до середины груди и с успехом открыв себе новый участок кожи, тело омеги, поддаваясь инстинкту, выгнулось дугой, когда его спины коснулась ладонь за гранью нижнего платья, кончики пальцев щекотали поясницу и копчик. Аромат возбуждения сконцентрировался в воздухе, но не был раскрыт и на половину от того, что Юнги хотел услышать сегодня. Спустив платье до талии, губы альфы порывисто прижались к груди, чувствуя мягкую горячую кожу. Он избегал сосков, язык очертил дорожку от ключицы до шеи. Стан Чимина был подобен натянутой струне, он стремился не оставить между их телами и сантиметра свободы. Юнги глубоко вдохнул его запах прямо с шеи, руки вожделённо заскользили по обнажённым бокам, распаливая маленькую омегу. Юнги уделил внимание и его волосам, собрал их за спиной и осторожно скрутил, чтобы те не разлетались и не мешали ему исследовать. Никто не мог видеть Чимина таким обнажённым, и он незаметно прижимался ближе, лишь бы император так пристально не разглядывал его. В ответ омега распухнул рубашку и замер, слезившиеся глаза уловили рубиновые и бледно-розовые полосы. Весь торс мужчины украшали разной длины шрамы, один, самый крупный и старый, тянулся между мышц груди и сворачивал под клетку рёбер с правой сторону. — Ох, — Чимин поражённо выдохнул, но Юнги не хотел говорить об этом сегодня, поэтому накрыл его приоткрытый рот поцелуем. Омега податливо откинул голову назад, поддаваясь напору, и почувствовал, как намокает низ мантии. Опустившись ниже, альфа сжал в руках мягкую попу омеги. Ягодицы были податливыми и мягкими, вероятно, кончиками пальцев он уже мог ощутить мазки вытекающей смазки. Стук и возня за дверью отвлекли их друг от друга, и зычный голос евнуха известил, что прибыл гонец с границы и просит срочной ауиденции. Юнги перевёл взгляд на потерянного омегу, но понимал, что у него нет выбора. Уложив Чимина на кровать и накрыв его одеялом, мужчина оставил ещё один поцелуй и поднялся, накидывая оставленную на стуле мантию. — Я позову Чонгука, чтобы помогли тебе помыться, — не оборачиваясь, император ушёл из покоев. Чонгук всё это время дежурил за дверью вместе с двумя евнухами, обычно он уводил наложниц из комнат императора после акта, но теперь он находился за дверью из-за неспокойного сердца. Он хотел был на месте, если Чимину что-то вдруг понадобится. Когда правитель стремительно вышел и отправилься прочь из дворца, приказывая Чонгуку позаботиться о наложнице, сердце альфы пропустило удар и он тут же вбежал в покой. Он слышал, о чём объявлял главный евнух и видел запыхавшегося слугу, которого послали сообщить. Очевидно, что государственные дела ждать не будут, но Чимин… Евнух застал его с опушенной головой, сидящим у края постели. Чимин нервно царапал заусеницы на пальцах в отчаянных попытках не плакать. Это могла бы быть его первая ночь, если бы не тот посланник. Вероятно, ему было бы еще больнее, настигла бы их эта новость десятью минутами позже. Между ногам было влажно и ткань прилепала к бёдрам, но двигаться не хотелось. Ускользающий аромат хурмы сохранила его мантия, и омег прижался к воротнику носом, поворачиваясь спиной ко всем. — Чимин, — Чонгук ласково позвал и коснулся плеча омеги, но тот не двинулся. Ответом послужили задушенные всхлипы. — Тише, всё хорошо, — евнух погладил мальчика по спине через одеяло и приказал служанке приготовить чай. — Почему всё так? — Чимин накрылся одеялом с головой и прикусил губы. — Ты же знаешь, на границе идёт война, поэтому Его Высочество вынужден всего себя отдавать дипломатии, как и все императоры до него, — Чонгук дал ему пару минут, а потом поднял и призвал усесться на подушках, ставя ему на колени поднос с чаем и сладостями. — Спасибо, — Чимин глянул на него и дёрнул головой, закрывая своё красное лицо волосами. К сожалению, в любой сказке были свои изъяны. И Чимину придется принять их, чтобы остаться в ней.