not exactly where i need to be (and yet it seems so close)

Эдди умирает. А Ричи — нет. Странно, что Ричи даже не задумывался о подобном сценарии. Он казался невозможным. Смерть Билла? Конечно. Бев. Блять, да даже Стэн, который убрал себя с поля игры — это все, конечно, было грустно обдумывать, но смерть Эдди никогда даже не проскальзывала в его мыслях. Даже когда он был в том парке и смотрел на ебаного клоуна, впервые думая: «Я, блять, правда умру». Он потрогал Э, которую только что закончил заново вырезать. Он на самом деле и ребенком сделал все отлично. Буквы были аккуратные. Эдди точно бы понравилось. Он всегда приставал с жалобами на плохой почерк Ричи. — Даже не знаю, как тут пошутить, — говорит он инициалам. «Ты никогда не знал, как шутить, придурок», — говорит Эдди в его голове. Но это не Эдди, а его призрак. Вот буквы — они тут, они настоящие, они вырезаны на дереве, и когда Ричи спрашивает у них, как смириться с потерей настоящего, мертвого Эдди Каспбрака, они молчат. Конечно, они молчат. - Ричи возвращается в отель. Он собирает чемодан. Он молча сидит в китайском ресторане и позволяет Бев кинуть на свою тарелку несколько клецков. Он дает Биллу себя обнять и обещает, что да, он будет давать о себе знать. Да, он придет на их чертову встречу, только дайте знать, когда. Да, я вас люблю. Да, я буду звонить. Да, я обещаю, да, клянусь, да, боже, вы все что, теперь моя мама? У меня скоро самолет. Он будет в порядке, — думает Ричи. Ему будет грустно и он напишет об этом несколько шуток, а потом… потом ему станет лучше. Нет другого выбора, кроме смирения; человечество — это та самая упорность, когда ты встаешь каждый день и заставляешь себя о чем-то забыть, даже если сильно этого не хочешь. Несмотря на то, как сильно хочется оставить рану кровоточить, потому что эта рана напоминает о ком-то, кого ты очень любил. Но это и есть скорбь. Для всех, не важно, что или кого ты потерял. Несмотря на то, кто это у тебя забрал. В самолете он принимает снотворное. В окне солнце, заходящее за горизонт, выглядит как почти идеальный красный воздушный шарик. - А потом Ричи Тозиер просыпается. - — Ты кричал, — непривычно мягко говорит его мама. — Дорогой, крик был правда громкий. — Прости, — автоматически отвечает он. Он наблюдает, как его рука сама по себе тянется к ее щеке, чтобы потрогать. — Прости. Блять. Мам? Она непонимающе моргает. — А кто еще? — спрашивает она, прежде чем взъерошить его волосы. Потом она поднимается и выходит из комнаты, не оглянувшись. В дверном проеме на ее волосы падает свет из кухни, и они сияют седым цветом. Ричи это помнит. Он помнит год, когда ее волосы начали седеть, а глаза впервые выглядели так, будто за ними не было ни одной мысли, словно они были застекленными. Он помнит, как она смотрела на него иногда — словно понятия не имела, кто он такой. Он помнит, потому что из-за этого у него были кошмары, где он находил объявления о пропаже со своим лицом, где он кричал «Мам! Мам! Это же я! Я прямо перед тобой!», а она смотрела и улыбалась, но не узнавала его. — Мам, — зовет он дрожащим голосом. Она останавливается и оборачивается, наклоняет голову под странным углом. — Какой сейчас год? Она обеспокоенно хмурится, между ее бровей появляется небольшая морщина. — Малыш, — непонимающе отвечает она, — ты разве сам не знаешь, что 1989? - Ричи бежит к дому Эдди. У него есть велосипед, но он не помнит, где его положил. Все ощущается таким реальным — асфальт под его босыми ногами, горящие из-за усталости легкие, порез на его подбородке, который болит. Кровь в ванной Беверли тоже казалась настоящей; звук, с которым Оно отрывало от своего тела ногу, ощущался реальным. Нельзя доверять тому, что ты видишь и ощущаешь. Поэтому Оно и было таким страшным. Все, одновременно настоящее и нет, могло тебя убить. Ричи взбирается по дренажной трубе и открывает окно Эдди. Он боится смотреть. Ему страшно узнать, что Оно для него припасло. Ничего. Просто Эдди: низкий, все еще ребенок, с гипсом на руке. Он лежит на боку и использует свой гипс, как самую неудобную в мире подушку. — Ебаный блять, что это за пиздец, — выдыхает Ричи, бросаясь вперед, на спящего Эдди. — Не кричи, не кричи, Эдди! Эдди, заткнись, ты разбудишь свою маму, это я! Это я! Эдди замолкает, но не перестает бить Ричи, пока тот не сваливается с кровати. Они оба застывают, слушая, не проснулась ли мама Эдди. В доме все так же тихо. — Что за херня? — шипит Эдди. — Ты что, блять, здесь забыл, кретин? Ричи поднимает взгляд с пола. Боже, у Эдди такой высокий голос. Разве он и тогда таким был? У взрослого Эдди был не очень низкий голос, но точно ниже этого. Очевидно, думает Ричи — он же вырос. Он был взрослым, конечно, его голос был не как у тринадцатилетнего пацана. — Думаю, я только что совершил гребанное путешествие во времени, — признается Ричи, потому что его мозг сейчас не способен придумать ложь. Эдди тут. Эдди жив. Кого волнует все остальное, когда Ричи просто может сказать: — Пятнадцать минут назад мне было сорок лет и я заснул в самолете, а ты умер, и сейчас… сейчас я здесь. Блять. Блять. «Может, я умер», — внезапно думает он. Эдди пялится на него. — Ты что, накурился? — шепчет он. — Ричи, если ты накурился гребанной травки и пришел ко мне, я тебя с окна столкну.  — Я не накурился, — огрызается Ричи. Боже, Эдди был таким говнюком в тринадцать. Он и забыл, что помимо влюбленности в Эдди чувствовал сильное желание окунуть его головой в унитаз. — Я… Слушай, это звучит безумно, знаю, но клянусь богом, я клянусь. Что-то в его голосе, наверное, доказывает, что он не врет, потому что недоверие на лице Эдди заменяет что-то другое. Он подползает к краю кровати и помогает Ричи встать. Они садятся друг напротив друга, скрестив ноги. Ричи не может перестать пялиться, а Эдди смотрит, словно у Ричи где-то в волосах спрятана рана. — Хорошо, расскажи все, — говорит Эдди. — Я тебе не верю, но все равно расскажи, — Ричи открывает рот, но Эдди вдруг останавливает его взмахом руки, встает с кровати и идет к столу за блокнотом и ручкой. Он возвращается на то же место, ставит блокнот на колено. — Хорошо. Теперь говори. Я все запишу, и мы покажем это остальным неудачникам, а потом решим, сошел ли ты с ума. Ричи дергает простыню на кровати Эдди. — Не знаю, с чего начать, — признает он. — И я многое забыл, это все-таки лет тридцать всякого дерьма. Это… Мы, вроде как, победили Оно, но потом, кажется… об этом забыли. Я переехал в Лос Анджелес. А ты женился на своей маме… — Знаешь что, иди нахуй, — говорит Эдди, собираясь отложить блокнот. — Нет! — Ричи хватает его за запястье. — Нет, прости, это не… блять. Я не имел в виду, что ты буквально женился на своей маме. Ты типа… женился на ее копии. Прости. Это привычка. Прости. Я клянусь. Ее звали Майра. Она не была твоей мамой. Эдди медленно возвращает блокнот на свое колено. Он записывает Майра. — Я переехал в Лос Анджелес и стал кем-то вроде отстойного комика. Вообще, я был популярным, но… неважно. Билл, он… блять. Билл писал ужасы, и они тоже были отстойные. Он тоже женился, вроде, я не помню. Бен стал сексуальным, по-настоящему сексуальным. Я не знаю, кем он работал, потому что вот настолько он был сексуальным. Беверли… работала в сфере моды? — он чешет лоб. Все по-странному тяжело вспоминается. Воспоминания кажутся размытыми, нечеткими по краям, хотя все происходило недавно. Хотя всего несколько часов назад он думал, что это навсегда впечатано в его мозг. — Блять, я ужасный друг, я практически не слушал. Я отвлекался из-за… я отвлекался. Много всего происходило. Заткнись. — Я даже ничего не сказал. — Не важно, все равно иди нахуй. Майк остался в Дерри. Он был… ну, просто Майк. И Стэн… Ему вдруг становится сложно говорить. — Стэн не вернулся, — быстро говорит он, как будто от этого болеть станет меньше. — И… блять. Очень тяжело…в общем, мы вернулись, потому что Оно опять проснулось, и мы пытались его убить, и тебя ранили в щеку, и потом… и потом мы… мы это сделали. Мы убили Оно. Я назвал Оно скользким сукиным сыном. Эдди моргает. — Чего? — Скользкий сукин сын, — повторяет Ричи. Ему удается слегка улыбнуться. — Я сказал: «Ты пустое место, клоун!». И Оно, вроде как, просто… умерло, я не знаю! — Что вообще, блять, значит «скользкий сукин сын»? — Слушай, я не собираюсь сидеть и рассказывать тринадцатилетнему все двадцать семь лет популярной культуры, — огрызается Ричи. — Но это было чертовски круто, ясно? Я и забыл, каким говнюком ты был в этом возрасте. И, кстати, почему мои гребанные колени болят? Эдди записывает Оно — скользкий сукин сын в блокноте и, не поднимая взгляд, отвечает: — Болезнь Осгуда-Шляттера. У тебя, скорее всего, просто скачок роста. Это звучит так невозмутимо, так просто, так по-Эддовски. Даже не обдумывая это, Ричи ложится лицом на матрас, лбом касаясь лодыжки Эдди. Его горло сжимается. Он чувствует себя одновременно сорокалетним и тринадцатилетним. Эдди мертв, но в тоже время — вот он, единственная его версия, которую Ричи по-настоящему знал, потому что его воссоединение со взрослым Эдди (Теперь мы это так называем? — думает он) было очень коротким. «Я тебя любил, — думает он, но не озвучивает, его дыхание влажное из-за слез, а рука Эдди где-то на его затылке. — Я бы продолжил тебя любить, но ты умер прежде, чем я смог». — Ричи, — нерешительно зовет Эдди. «Боже, я ведь все равно тебя потерял», — думает Ричи, потому что вот он — живой, невредимый, тринадцатилетний. Ричи ментально мог бы быть его гребанным отцом. — Заткнись, — бормочет Ричи простыне. — Я больше не хочу говорить. Можем мы просто… могу я поспать тут? На полу. — Не будешь ты спать на полу. — отвечает Эдди. Ричи отодвигается и перекатывается так, чтобы Эдди не увидел его заплаканное лицо. — Я не чертов Майкл Джексон, — огрызается он, но Эдди, конечно же, не понимает. - Утром Ричи спускается вниз по той же дренажной трубе и возвращается домой до того, как Эдди просыпается. Он приходит как раз, когда его родители завтракают. Мама смотрит на него, непонимающе хмурясь, но ничего не говорит. А папа не замечает, что Ричи зашел с улицы, потому что готовит овсянку. — Рановато для тебя, Ричи, — говорит он. — Вот, поешь. Что-то в груди Ричи начинает болеть, потому что он понимает, что и это помнит тоже. Каким добрым, жизнерадостным был его отец; как в верхнем кухонном ящике всегда была еда для Ричи; и как он заботился о своей жене, пока она постепенно переставала быть собой. Как искренне он это делал. Как у него для Ричи всегда были доброта и поддержка, всегда, когда он имел на это время. Первая удачная шутка Ричи была о том, что он не боится заниматься сексом без презерватива, потому что быть отцом достаточно просто: все, что нужно делать — это звать ребенка на любые спортивные соревнования раз в десять лет. И в итоге травма, которую он не сможет сделать эпитафией на твоей могиле, превратит его в успешного комика. Я делал бы это дважды в год и получил бы премию «Отец года», — сказал он тогда, и все засмеялись. Скорее всего, в аудитории было много людей с дерьмовыми отцами. Сейчас, смотря на своих родителей, он вдруг понимает, как молодо они выглядят. Им столько же лет, как и ему… было. Есть? Неважно. Они казались ужасно старыми, когда Ричи по-настоящему был ребенком. — Я не особо есть хочу, — получается ему выдавить из сухого горла. — Но… спасибо. Папа пожимает плечами. — Как хочешь, — отвечает он. — Мэгги, дорогая, ты готова есть? — Я могу самостоятельно есть, — огрызается мама, но не двигается. — Ричи, почему ты был на улице без обуви? «Я помню, что ты любила меня, до того, как забыла, кто я», — думает Ричи. Это очередная вещь, которую Оно забрало у него вместе с другими воспоминаниями. Они все в конце концов друг друга забыли. — Я тренируюсь ходить босиком для лета, — врет Ричи. Он подходит ближе и целует ее в щеку. — Я тебя люблю. Поешь овсянки, хорошо? Она удивленно на него смотрит. — Хорошо, — обещает она. — И ты тоже поешь. Сядь. — Тут на всех хватит, — говорит папа, счастливый, что Ричи тут, точно так же, как был бы, если бы Ричи тут не было. Ричи садится. Он не голоден, но берет у отца тарелку и молча начинает есть, наблюдая за ними. Мама действительно ест сама, но папа держит руку на ее колене все это время, бросая на нее частые взгляды. 1989. Лето, когда они узнали диагноз. Ричи помнит, что ему подарили новый велосипед, потому что мама больше не могла отвозить его в школу. Боже. Он забыл. Он блять- — Я не хочу опять это пережить, — слышит он собственный голос, пока зачем-то встает. Он больше не хочет. Он и так один раз уже все это видел, и концовка была отстойная. Весь фильм был отстойный. Папа хмурится. — Пережить что, сынок? «Свою жизнь», — думает Ричи. — Тут в кино новый фильм показывают. Все хотят его посмотреть, но я уже знаю, чем все закончится. Мама слегка сжимает его запястье. — Будь хорошим другом, Ричи, — мягко укоряет она. — Иди и проведи время со своими друзьями. Я никуда не денусь. Они с отцом обмениваются взглядами, которые Ричи точно не заметил бы в свои настоящие тринадцать, но сейчас ему почти сорок и, конечно, он замечает. Начинает звонить телефон, и Ричи пользуется возможностью убежать обратно к себе в комнату. Теперь, когда светло, он может ее рассмотреть. Его воспоминания все еще расплывчатые, но все равно четче, чем были раньше, и становятся все четче с каждой секундой. Он чувствует себя невероятно старым. Ему кажется, что болят места, где его ранило Оно до того, как он совершил прыжок во времени или что бы с ним там не произошло. Может, он и правда мертв. Может, гребанные буддисты были правы, и он переродился в свое тринадцатилетнее тело. Может, существование — это временная петля из всех самых ужасных летних каникул. Ричи смотрит на себя в зеркале. Он выглядит высоким, но на самом деле все еще чертовски низкий, долговязый, одни сплошные локти. Чересчур длинные волосы. Линзы очков настолько толстые, что его глаза выглядят мультяшно. Ноги у него болят. Он и не думал, что забытое детство значит забыть все остальное тоже — не только Неудачников, Оно и Генри Бауэрса, но и забытая боль взросления, растущие на его подбородке волосы, странная вонь от его обуви. Он уверен, что его обувь не воняет так теперь, когда он взрослый. Все рубашки в шкафу с тупыми рисунками, все они на пуговицах и как минимум на размер больше, чем нужно. Наверное, они отцовские, вспоминает он. У них была распродажа во дворе, и он нашел коробку с этими рубашками. Он отнес их к себе наверх, пока мама не видела, и никто ничего ему не сказал, когда он начал их носить. Он сомневается, что они вообще заметили. Смотря в шкаф, Ричи вдруг вспоминает кое-что, от чего его грудь пронзает резкая боль. Задержав дыхание, он опускается на колени возле кровати и осторожно шарит рукой под матрасом, пока не нащупывает потрепанные журналы. Он их не достает; он и так знает, что в них. Он знает, почему спрятал их отдельно от остальных журналов, в другой коробке. Ох, Ричи, — обращается он к себе младшему, чувствуя себя как никогда чужаком в своём же теле. Вот эта часть, этот страх, ощущение, что все секреты были написаны у него на лбу — он его никогда не забыл, потому что так никогда из него не вырос, не до вчерашнего дня или дня спустя двадцать семь лет, зависит от того, как посмотреть. В этом и неправильность его секрета, — размышляет Ричи. Он так боялся своей симпатии к парням в 1989, но он имел причину на это. Он стал бы бояться меньше, если бы не забыл все. Если бы у него была возможность построить свою личность на основе лета 1989, а не просто перепрыгнуть во времени к… с какого момента он начал запоминать? Двадцать лет? Девятнадцать? Первый семестр колледжа. Он поехал в Нью-Йорк. Он ненавидел жить в Нью-Йорке, но уперто продолжал десять с половиной лет. Он знал и любил стольких людей, которые рассказывали о своей ориентации открыто, на протяжении стольких лет. Ричи понимает — Боже, у него был шанс быть одним из них, в другой жизни. Он жил в Голливуде, ради Бога. Факт того, что ты гей, был чем-то, что делало тебя интересным, как если бы ты купил квартиру вместо того, чтобы ее снимать, или если бы ты был веганом. Оглядываясь на тринадцатилетнего себя, пальцы дрожат на краю потрепанных журналов, Ричи думает: если бы люди узнали о его симпатии к парням — это был бы самый опасный способ для Ричи быть гордым и честным. Быть увиденным. — Ричи, — слышит он мамин голос с низа лестницы. — Твой друг пришел. — Эдди, отъебись! — кричит Ричи в ответ. Дверь открывается. — Отъебись, Билл, — говорит чей-то голос. — Теперь мы сказали отъебаться двум людям, которых нет в комнате. Ричи оборачивается. — Стэн, — говорит он, чувствуя, как сжимается горло. Он хочет броситься через всю комнату, чтобы его обнять, но почему-то не может двигаться. Стэн улыбается ему. — Эдди мне позвонил, — сообщает он. — Сказал, что ты слетел с катушек. Ричи пожимает плечами. — Все возможно. — Прикольно, — говорит Стэн, заходя в комнату, чтобы упасть на кровать. При этом он следит, чтобы обувью не задеть простынь. — Я принес новый выпуск Мстителей Западного Побережья. Хочешь почитать? Это был Стэн, которого Ричи и представлял, когда думал о его суициде. Он был вынужден. Он ведь не знал взрослого Стэна. Не имел возможности узнать. — Стэн, чувак, это как-гребанно-раз то, что я и хочу делать, — отвечает Ричи, ложась рядом со Стэном, чтобы они могли читать вместе. — Я перелистываю, когда дочитаю, — предупреждает его Стэн. — Так что не отставай. — Это я и сказал мамке Эдди прошлой ночью, — отвечает Ричи, прежде чем успевает задуматься. Боже, это почти как кататься на велосипеде. Стэн моргает. — Ты это сказал маме Эдди, когда… читал ей? — спрашивает он. — Очень романтично, Рич. — Завались и начинай читать, Стэнли, — огрызается Ричи и делает вид, что очень увлечен комиксом. Не важно, читает ли он медленно. Стэн всегда угрожает, что перелистнет страницу, но Ричи помнит. Он всегда ждет. - — Хорошо, — говорит Билл с авторитетностью, которую имеют только тринадцатилетние дети, которые командуют другими тринадцатилетними. — На ч-что я сейчас смотрю? Все семеро они смотрели в блокнот, который принес Эдди, тот, с прошлой ночи, где аккуратным почерком было записано: — Путешествие во времени — Майра — Билл пишет книги ужасов — Ричи =/= шутки — Бен сексуальный — Майк — Дерри — Стэн????? — Бев мода — Оно скользкий сукин сын — Майкл Джексон? — Что ж, — говорит Ричи, — лично я считаю, что Эдди не совсем передал тонкость того, что я говорил. Эдди больно толкает его локтем. — Отъебись, — огрызается он. — Ты приперся ко мне домой и начал болтать, что тебе сорок лет, и что ты теперь ненавидишь Майкла Джексона. — Ну прости, что я не стэню педофила. — Стэн не ПЕДОФИЛ. — Что? Нет, я… нет, стэнить. Стэнить — это значит, когда что-то очень нравится, это… — Ричи трет ладонями лицо. Неудачники все смотрят на него, кроме Эдди, который выглядит так, будто готов с ним подраться. Тринадцатилетки так выматывают. Наверное, было бы неправильно их ударить, даже если ты сам в теле тринадцатилетнего, так ведь? Как в таком случае работает этика? — Хорошо, — спокойнее говорит Ричи и поднимает руки в воздух. — Хорошо. Простите. Это… Нет, то есть да, Стэн не педофил. Давайте все, блять, просто сделаем глубокий вдох. Я… Я попытаюсь объяснить. Это будет сложно, и вы к тому же все дети, так что. Стэн внимательно на него смотрит. — Ричи, Билл старше тебя. — Да всего-то на три месяца, — огрызается Ричи рефлекторно, но потом трясет головой. — Я имею в виду, когда мне было тринадцать, он был на три месяца старше, но мне теперь сорок, и вы все выглядите как малыши. Я удивлен, что вы все не в памперсах. Никто не заговаривает, но Эдди взмахивает руками, как будто говоря: «Ну как вам теперь мои записи?». — Ричи, — начинает Бев, ладонью трогая его лоб. — Лето было действительно кошмарное, мы многое пережили. У меня, например, были эти безумные кошмары… — Это был не гребанный кошмар, — перебивает Ричи. — Слушай, почему убийство магического ебаного клоуна кажется настоящим, а мое путешествие во времени — нет? — Но то, что нам показывало Оно, не было… настоящим, — замечает Майк. — Это ощущалось таким, но настоящим оно было только для нас. Реальность оно никогда не изменяло, просто изменяло то, как мы ее видели. Это Ричи не может отрицать. — У меня не какой-то там нервный срыв, — сообщает он. — Может, я заснул в самолете, и вместо того, чтобы прилететь в Лос Анджелес, меня швырнули в какую-то вселенскую мусорку, где я лежу лицом в пол и представляю, что всем моим друзьям тринадцать лет. — Подожди, — говорит Эдди неожиданно высоким голосом. — Подожди, если ты представляешь, значит… значит, мы вроде как… никто из нас не настоящий? Я просто…выдумка Оно? Стэн испуганно выпрямляется. Билл и Беверли обмениваются взглядами, а Бен нервно пододвигается к Майку. — Я чувствую себя настоящим, — сообщает Стэн. — Я чувствую себя настоящим тоже, — соглашается Майк. — Бен тоже, вроде, настоящий, — добавляет он, взъерошив Бену волосы. Ричи открывает рот, но Эдди перебивает его: — Да, знаю, моя мама тоже ощущалась настоящей прошлой ночью, отъебись уже, — говорит он. — Давайте п-предполагать, что мы все настоящие, — спокойно говорит всем Билл. — Х-хорошо. Либо Ричи с-сош-шел с ума, либо н-н-нет. Поэтому надо п-п-п… подготовиться к самому с-странному варианту. Ричи, расскажи ч-что ты помнишь, чтобы м-мы в будущем избежали ошибок. Все переводят взгляды на Ричи. Стэн поднимает блокнот и ждет. Ричи думает. Двадцать семь лет всякого и большинство из этого не важно — люди, с которыми он встречался и не встречался, суши-ресторан, в котором он трижды отравился, прежде чем окончательно перестал туда ходить, та вечеринка в колледже, где он напился так сильно, что не заметил, как сломал запястья. Но это все не важно. Важно, что произошло с Оно. Ричи закрывает глаза и вспоминает: — Майк позвонил. Мы… все уехали из Дерри, кроме Майка, и… мы… забыли все, когда уехали. И нам пришлось вернуться. Он оставляет глаза закрытыми, потому что не хочет ни на кого из них смотреть. Он не хочет отвлекаться. Не хочет видеть лицо Стэна, когда продолжает: — Стэн… не вернулся. Он, вместо того, чтобы вернуться, он… — Я что? — нетерпеливо вмешивается Стэн. Ричи открывает глаза. Хмурится. — Ты… не вернулся, — медленно повторяет он. Блять. Почему Стэн не вернулся? Они все встретились в ресторане. Ричи помнит, что они заказали тогда, но не помнит, почему Стэна с ними не было. Это от него будто ускользает, когда он об этом задумывается, как когда какое-то слово крутится на языке, но никак не желает вспоминаться. — Я забываю, — осознает он. — Это как, я это помню, но когда пытаюсь сказать, я…блять. Дерьмо. Блять! Билл мягко сжимает его плечо. — Все хорошо, — успокаивает он. — Ричи. Все нормально. — Нет, — огрызается Ричи, сбрасывая его руку. — Это не нормально, это важно, если я не… если это по-настоящему, и я не расскажу вам, Стэн… и Эдди… — Я? — пищит Эдди. — А со мной что произойдет? — Не могу сказать, — отвечает Ричи, — когда я пытаюсь, это… — Не говори прямо, — внезапно советует Бен. Его голос звучит уверено. — Это когда взрослые не могли увидеть то, что видели мы. Кровь в ванной Беверли. Ты… если ты правда путешествовал во времени, тебе сорок и тринадцать одновременно, так ведь? Значит, ты можешь видеть кровь, но вытереть ее — нет. Можешь вспомнить, но не сказать в голос. Ричи снимает очки и трет глаза ладонями. — Блять, — шипит он. — Как к черту я тогда должен…? — Стэна там не было, — напоминает Бен. — Почему? — Он убрал себя с поля игры, — говорит Ричи. — Не думаю, что смогу объяснить. Стэн записывает это. ДЕРРИ, 2016. Стэн не возвращается. Убирает себя с поля игры. Смотря на это, Ричи чувствует… он не знает. Что-то. — Не делай так, — говорит он Стэну. — Когда… когда придет время. Не делай этого. Стэн встречается с ним взглядом, кивает. Он записывает: Стэну стоит поступить по-другому. — Хорошо. Что еще? — Бев. У нее были синяки. Беверли вздрагивает. — Почему? Ричи беспомощно пожимает плечами. — Думаю, я знал. Но не спрашивал. Беверли вернулась с синяками, — записывает Стэн. — Не сказала, откуда они. — Это не сильно поможет избежать их, — хмурясь, замечает Майк. Беверли разглядывает свои ногти. — Да, — соглашается она, но не добавляет ничего больше. — Все книги Билла имели отстойные финалы, — вспоминает Ричи. — Майк застрял в Дерри, а Бен… вообще-то, у Бена все было отлично. Он стал очень сексуальным. — Ричи все никак не заткнется о том, каким сексуальным ты станешь, Бен, — говорит Эдди. Он опять ударяет Ричи локтем. — Мы уже поняли. Билл не умеет писать нормальные концовки. Майк застрял в Дерри (библиотекарь). Ричи думает, что Бен сексуальный. — Да не пиши это, блять, — огрызается Эдди. — Это ведь бессмысленно. — А что еще? — интересуется Бен, выглядя сбитым с толку. — Внешность это ведь не все. — Вот так и сказал бы чертовски сексуальный человек, — сообщает ему Ричи. — Боже, ты будто уже готовишься. Эдди опять бьет Ричи в бок и продолжает, пока Ричи не обращает на него внимание. — А я? — спрашивает он. — Что насчет меня? Что мне надо делать? Ричи хочет ответить не женись на Майре. Он хочет сказать не забудь меня. Он хочет сказать миллион других вещей, но этому Эдди тринадцать, и когда он пытается вспомнить, воспоминания становятся будто водяные, и сосредоточиться невозможно. Это не задача Ричи — заставить Эдди в себя влюбиться, решает он. Это вообще достаточно ебануто — так делать, если учесть… все. Но он мог бы сохранить его жизнь. Он может сохранить его в живых, если только поймет, что сказать. Он говорит: — Не спасай меня, Эдс. Эдди моргает. Стэн прекращает писать. — Чего? — Не… — Ричи сглатывает. — Не спасай меня. Я не помню, что произошло. Я не знаю почему, но… не знаю. Не спасай. Эдди не стоит спасать Ричи, — записывает Стэн. — Не пиши это, — командует Эдди. — Что за хуйня? — Ты можешь это игнорировать, если хочешь, — подсказывает Стэн. — Никому их варианты не нравятся. Эдди издает низкий, раздраженный звук и отворачивается. — Плевать, — бормочет он. — Ладно. Какое у Ричи? У него все очень просто. — Я должен сам писать свои шутки, — говорит он. — Мои старые были отстойные. Стэн записывает это. Всемером они наклоняются и, касаясь головами, образовывают тесный круг. Теперь, когда он это озвучил, прошлое кажется еще дальше, будто сон. Воспоминание, которое он знает, реальное, но его края будто обрезали. Он задумывается, будет ли так всегда, будет ли все это ощущаться все дальше с каждым прошедшим днем. Он задается вопросом, ощущалось ли все так же в прошлый раз. Ричи смотрит на два соединённых списка: Майра Эдди не стоит спасать Ричи Билл пишет книги ужасов Билл не умеет писать хорошие концовки Ричи=/= хорошие шутки Ричи стоит самому писать свои шутки Бен сексуальный Ричи думает, что Бен сексуальный Майк — Дерри Майк застрял в Дерри (библиотекарь) Стэн???? ДЕРРИ 2016. Стэн не возвращается. Убирает себя с поля игры. Стэну стоит поступить по-другому. Бев мода Бев возвращается с синяками и не говорит, откуда они. Оно — скользкий сукин сын Майкл Джексон? — Еще, — вспоминает он. — Самое важное. Убить Оно. У нас были и другие штуки, ритуал или что-то вроде того, не знаю. Чудь? Нет, не так. В любом случае, это была тупая идея Майка, и она не сработала. Но Оно мы все-таки убили. Майк, выглядя достаточно мирно для того, кого только что оскорбили, спрашивает: — Как? Ричи закрывает глаза. Он пытается ухватиться за воспоминание. — Страх, — осторожно говорит он. Он не хочет опять потерять это все, потому что если все повторится, он хочет помнить. Все еще помнить. — Оно такого же размера, как и твой страх. Стэн записывает: Никто не боится скользкого сукиного сына. — Ч-ч-что ж, — оптимистично заключает Билл. — Полагаю, э-э-это неплохое начало.