бегущий с волками

Бряцание оружия, выстрелы, окрики, споры, хохот и брань — все исчезло, когда Минхо зашел в конюшню. Он зашаркал к станкам, где привязанные кони с длинной, блестящей гривой ржали от голода, и насыпал овес в кормушки. Мешок быстро опустел, неполным был. «Придется овцам жевать подножный корм», — Минхо устало вздохнул и потер ноющие мышцы. До захода солнца надо позаботиться о привозе свежего сена, из лучшего стожка, как указал пагруб. Из угла послышалось бурчание Сэнмы: — Они бы о своих лошадях так заботились, как о купцовских. — Что ты делаешь? — Минхо сел рядом, нахмурив брови. — То, что умею лучше всего, — Сэнма ярко улыбнулся, пальцы его были черными от угля. — Рисую. — На стенах. — Бумагу всю истратил. Не смотри на меня так, кладовую все равно никто толком не сторожит. Сегодня прокрался туда, меня даже не услышали. Эти альфы хуже старых, слепых лошадей… — один из коней, рыжий и тощий, здешний, заржал, оскалив зубы. Сэнма подошел к нему, потрепал по шее и пригладил гриву чистой рукой. — Facren, facren, хороший, я не о тебе. — Не извиняйся, он все равно тебя не понимает, — бубнил Минхо под нос, разглядывая рисунок в углу. — Опять эта трава? — Сам ты трава, — надулся Сэнма. — Ладно — цветок. — Гортензия. — В последнее время ты только ее и рисуешь. Сэнма присел рядом, затихая на момент, а после произнес: — Однажды, когда я еще был щенком, папа привез семена из соседских земель. Мы посадили их, думали, что-то съестное вырастет. А выросли цветы. Толку мало, зато красивые. Прямо как ты. Минхо звучно фыркнул. Конюшня наполнилась приятным молчанием, кони громко жевали и порой недовольно фыркали от пыли, попадавшей в ноздри, под потолком порхали и ворковали отдыхающие на перекладинах голуби. Нежный, едва уловимый запах окутывал омегу, словно мягкое одеяло, и клонил в сон. — Если будешь так часто воровать уголь — злобный Дрогма придет и искоренит весь твой род, — зевает Минхо и потягивается. — Только не злобный белый волк, молю о пощаде! — Сэнма поднял на него взгляд, внезапно серьезный, и прошептал: — Нашел кого сказками для непослушных щенков пугать… Как ты можешь в это верить? Омега ничего не ответил. Минхо резко подскакивает на месте, жадно вдыхая воздух. От дикого сердцебиения тело пронизывает боль. «Сэнма», — дрожащие пальцы хватаются за тюфяк. Он рычит, прислушиваясь к тишине, повисшей в комнате. Его омеге так печально, что тот кроме скулежа ничего вымолвить не может, и эта мысль расстраивает больше, чем должна. По коже бегут мурашки. «Aodra bapea!», — мысленно бранится, зажмуриваясь до белых пятен и пытаясь выкинуть из головы ненужные мысли. Ему необходимо взять себя в руки. Проходят длительные мгновения, солнце начинает скрываться за горизонтом, заливая комнату золотистыми лучами, за которыми вскоре следует багровая заря. Минхо ждет, пока реальность не погрузится в тихий мрак, от которого по странной причине на душе становится легче. Может потому, что это навевает горькие, но ценные воспоминания: он, прокравшийся в конюшню Сэнма, в обнимку лежащие на колючем сене во время отбоя; через выломанные в крыше доски их лица освещала серебряная луна, а прохладный ветер заставлял быть еще ближе. Альфа… Минхо вздыхает и стучит себя в грудь, замолкнуть приказывая, а уголки губ дергаются против воли. Его омега пришел. Всегда приходит, щенок. Только сейчас он чует чудной, терпкий запах, сразу догадываясь, что служит его причиной. Заглядывая под рубаху и тяжелым взглядом изучая грязно-зеленые тряпки, на месте которых еще недавно были белые, лицо омеги искажает гримаса отвращения. От подушки несет страхом и грустью, пот стекает по спине, из-за чего рубаха неприятно липнет. Минхо смотрит на свои руки, замечая, что некоторые раны снова открылись, окрашивая перевязки в красный. Он тихо шипит, прикасаясь к скуле, все еще саднящей от встречи с альфой, образ которого Минхо забудет не скоро: его презрением и ненавистью налитый взор, безжалостные удары и колкие слова, парящие в голове и заставляющие тело содрогнуться. Что если он снова явится, мести ища? Минхо передергивает. Он подушку ближе прижимает, обнимает себя, даря хоть и рыхлую, но проверенную иллюзию защищенности. Голова болит, не укладывается в ней, зачем мародерам ухаживать за его увечьями, чистую одежду давать; почему на кровать уложили, а не на пол холодный? «Быстрее на ноги хотят поставить, чтобы долг оплачивал», — с этой мыслью на душе становится мерзко и непонятно, а в голове ничего, кроме колючей боли. Его хотят использовать для пополнения шайки? Продадут на рынке за мешок золотых, когда узнают, что понести не может? Не бывать этому. Внутри все сводит от жгучей злости, его омега воет от безнадежности, сильнее разжигая. Он будет бороться, ни за что не сдастся. Заберет на тот свет парочку этих тварей, если придется. Его омега шипит от подобного намерения, а потрескавшиеся губы тянутся в кривом оскале — лишь одна мысль о разорванных в клочья бестий греет изнутри. Беглый взгляд цепляется за дверную коробку, где стоит тьма. «Пускай лишь попробуют сунуться». Дитя народа Эклакс. Сильный. Переполненный решимостью, Минхо пробует встать на ноги, но когда тело пронизывает сотня иголок, в комнате раздается болезненный рык. Перед глазами еще долго плывет, из-за чего приходится прилечь. Сколько дней он не ел, не пил? Минхо вдруг ощущает всепоглощающую благодарность к Матери, за то, что родила его волком, а не слабым человеком, кто давно бы уже подох; ведь волчьему духу необходимо сильное тело, которое испытаниями судьбой не сломать. Он находит в себе новые силы — первые шаги даются неимоверно сложно и неумело, будто тело заново учится ходить, но он упрямо шаркает до места былой двери, не обращая внимания на боль. Прислоняется к стене так, чтобы не заметили, и прислушивается, затаив дыхание. Слушает. Слушает… Ничего. Неразборчивый шум и ни одного голоса. Ноги начинают дрожать, отправляя обратно в постель. «Досадно, что дверь выбили. Можно было подпереть ее столом или кроватью», — проносится в голове. Минхо несколько раз обдумывает эту идею, приходя к выводу, что такие выходки лишь разгневали бы похитителей. Будто их уже не разгневало то, что он рассек одному из них морду. Он вздыхает, голова тяжелым грузом приземляется в ладони. Ничего, будет играть под их дудку, нацепив маску страха и полной беспомощности, а когда выпадет шанс — ударит ножом в спину и сбежит. В его поселении с безумцами обращались снисходительно, им редко, но кое-что с рук сходило. Он хмурится, медленно потирает замерзшие ладони, а после кривит губы и рычит. Как бы ни было обидно это признавать, но он совершил ошибку, пытаясь покончить с тем альфой, будучи раненным и толком не зная, где он находится и какая опасность поджидает его за пределами этой комнаты. Ничему его жизнь не учит — на ногах толком стоять не может, но в бой все равно лезет. Отчаянный безумец. Остается надеяться, что старейшины этой шайки не прикажут прикончить его при первой же встрече. От исходящего от стен холода и прерванного сна телом начинает овладевать усталость, заставляя веки закрыть, проваливаясь в неспокойный сон: Минхо ровно три раза будит себя тем, что вздрагивает всем телом, тихо поскуливая, и несколько раз чуть не скатывается с кровати на пол. В четвертый раз он просыпается от чужих шагов. Лежа на боку лицом к стене, не открывая глаз и не шевелясь, он напряженно прислушивается к каждому шороху. В один момент ощущение чужого присутствия остро впивается в худые бока, почти заставляя подпрыгнуть от волны фантомной боли, настолько реальной, будто переступивший за порог чужак уже успел выгрызть из тела огромный кусок плоти. В груди разжигается тревога и некое предвкушение, извращенное. Минхо делает вид что спит, шаги чужие все ближе и ближе, а пересохшее горло першит. Внезапно все мысли пересекает запах. Густой, напоминающий горячий бульон запах, от которого сводило челюсти. От его яркости начинает подташнивать, и жгучая боль внезапно воспламеняется в пустеющем желудке, выбивая из него голодный вой. На краю сознания тлеет надежда, что чужак не заметил и не услышал, и рассыпается в пепел ровно в тот момент, когда облако жаркого пара обволакивает лицо, а с потрескавшихся губ срывается сухой кашель. Время останавливается напрочь. Среди разрывающей нутро боли и окутывающим с ног до головы запахом трав что-то касается омежьей щеки, опаляя кожу прохладой. — Я принес тебе воды. Голос, тихий, ровный, без всякого говора. Не Джисон. Когда холодный предмет вновь прижимают к щеке, Минхо поджимает ноги к груди, острыми коленями упираясь в стену — готовится к боли за непослушание, к наказанию за то, что напал на одного из них, и дергается, когда чужая ладонь приземляется на кожу. Медленно и аккуратно, продуманно и искусно, нежно, нет, Минхо на этот крючок не попадется. — Я знаю, что ты не спишь. Собирая всю решимость в кулак, он медленно поворачивает голову в сторону чужака, который в свою очередь отходит от кровати. Минхо встречает высокая, одетая в светлую рубаху и штаны фигура. Если бы не поднимающаяся с каждым вдохом грудь, чужак напоминал бы каменное изваяние, настолько неподвижным был он. Живым кажутся только его глаза, в которых помимо лучей восходящего солнца играет явная строгость. Минхо быстро приходит к выводу, что с этим придется поднатужиться, во всех смыслах. Чужак — альфа, конечно же — отводит взгляд, и следуя ему Минхо обнаруживает деревянный поднос на столе. От жидкости в глиняной миске поднимается пар, рядом лежат два ломтика хлеба. Непрошенный гость глядит на чашу в своей руке, протягивает ее вперед и жестом приказывает отпить. Взгляд омеги застывает на одинокой капле, медленно ползущей вниз по гладкой поверхности. — Ты наверняка хочешь пить, — он прав, пить хочется безумно, но Минхо молчит, поджав губы, и медленно мотает головой. — Не хочешь? — брови альфы почти сходятся на переносице. Минхо понимает, что чужак в любой момент может прекратить этот спектакль и сорвать с себя маску заботы, делая с ним все, что пожелает. Его страхи подтверждаются, когда тот показательно отпивает глоток прозрачной жидкости, не прекращая в глаза смотреть. Поиграть хочет. В напряженной тишине проходит секунда, другая. Минхо жмется к стене, мнет рубаху, все время ощущая на себе чужой взор, и приказывает своему омеге заткнуться, чтобы не мешал. Чужак теряет терпение и вздыхает, ставит чашу на стол и ступает к кровати; Минхо едва сдерживает торжественный оскал, замечая, что тот прихрамывает. — Помнишь как тебя зовут? — омега кусает губы, уставившись на свои ладони и пытаясь понять, сойдет ли подобная игра в молчанку ему с рук. — Мое имя Сынмин. Две ночи назад моя стая нашла тебя в лесу во время охоты. Ты был сильно ранен и обезвожен. Ты помнишь, что произошло? — Минхо головой из стороны в сторону. Альфа явно не верит, но упрямо продолжает заливать уши медом: — К счастью, наша хижина находилась неподалеку, так что тебя быстро удалось перенести в тепло, обработать раны и накормить, — Минхо замирает и бросает в его сторону удивленный взгляд, украшенный страхом. — Не помнишь?.. Вероятно из-за того, что ты бредил. «Врешь, тварь», — он жмется к стене, стараясь не думать о том, что его пытались отравить. Альфа продолжает: — Наша стая состоит из четырех. Сейчас в хижине только ты и я, остальные на охоте. Меня оставили присматривать за, — он прочищает горло, — бытом… У нас нет поселения, как ты уже мог понять. Живем сами по себе. Отшельники. Минхо мысленно кривится, ведь знает, что в кругах таких клеймят мародерами, предателями и душегубами. Прислушиваясь к тишине, стуку собственного неспокойного сердца и чужому дыханию, он комкает то рубаху, то тюфяк, и ждет, пока чужак не изволит продолжить. Наверняка подбирает нужные слова, чтобы в доверие вписаться. Когда тот наконец продолжает, голос его деланным добросердечием прошит: — Я не прошу многого, скажи лишь, как ты себя чувствуешь. Что и где у тебя болит? Нужно ли тебе справить нужду? Только так мы сможем поставить тебя на ноги. К сожалению, мне нечего тебе дать, кроме моего слова… И еды. Ты голоден? Когда Минхо переводит запуганный взгляд на глиняную миску, альфа мгновенно оживляется — думает, что смог перехитрить. Минхо безмолвно мотает головой, а на чужом лице вырисовывается разочарование. — Есть ли что-то, что я могу для тебя сделать? Минхо молчит, задумавшись. Вскоре тишину разрезает едва слышный, подрагивающий голос: — Я хочу спать, альфа… Вопреки ожиданиям чужак не перечит: — Хорошо, но еду и воду я оставлю, не пропадать же зря. Может, хочешь, чтобы я съел пару ложек? Нет? Как скажешь… Что же, — он медленно встает, опираясь правой рукой о край кровати и слегка кривясь, — нам стоит как следует заняться твоими ранами. Бинтовать, то есть, перевязывать умеешь? Я тебе покажу, это легко. Завтра утром, если ты не против? — Минхо моргает несколько раз и, сжав губы в тонкую полоску, сдерживает себя, чтобы не зарычать в голос. — Рассматриваю это как согласие. Альфа направляет задумчивый взгляд в окно и неспеша отходит от кровати. Прямо у порога он протягивает руку, чтобы отворить дверь, комично замирает и хлопает себя по лбу. — Постарайся излишне не двигаться, иначе раны снова откроются, — переступая через порог, он кидает последнее: — Отдыхай. Минхо еще долго прислушивается к отдаляющимся шагам, а после тяжело вздыхает и падает на подушку. Голову вновь охватывает туман вопросов и мыслей, которые стремительно затмевает одна единственная: «Нельзя ему доверять. Ни одному сказанному слову». Минхо сплевывает. Довериться — значит сорваться с края, головой вниз летя прямиком в пасть этим тварям. Он знает, что за каждой открытой дверью кроется новое испытание, новый кошмар, чьи ржавые кандалы тянут на самое дно. Желудок громко урчит. Омега переворачивается на бок, краем глаза замечая прогнутое сиденье плетеного стула и думая, что именно так он чувствовал себя под тяжелым взглядом чужака. «Наша стая состоит из четырех», — слова не покидают голову, не укладываются в ней: старейшин в стае должно быть четверо, после них следует пагруб, второй по счету альфа, а после… Минхо рычит, отнюдь не понимая как подобная «стая», всего из четырех волков, может существовать. Нельзя доверять этому альфе, как бы обворожительно он ни излагался. Даже завлекающий аромат бульона сейчас противен. Дешевая приманка. Борясь со слабостью, Минхо несколько раз пытается встать, но ноги, ставшие вдруг словно тряпичными, отказываются слушаться. Поняв, что затея безвыигрышная, он вздыхает и носом утыкается в подушку. Мягкая. Досадно, что до похищения у него никогда не было своей.

***

Солнце за окном постепенно заходит, над верхушками деревьев виднеется серебряная луна. Он проспал весь день. От пустоты воющее нутро будто прилипло к позвоночнику, а сухой, душащий голод, что доселе растворялся на фоне эмоций, сполна дает о себе знать, стоит Минхо разлепить глаза. Он невольно косится в сторону стола, где духмяный бульон наверняка уже покрылся застывшим жиром, и фыркает, когда вместо посуды его встречает пустота. Омега садится на край кровати, буравит темный пол и старается не думать об угольных цветах, вместо которых под ступнями распускаются черные, губительные мысли, подпитанные кошмарами. Нельзя оставаться на месте. Он встает на ноги, постанывая от тупой боли в теле, и почти падает, когда перед глазами темнеет, в последний момент за стул хватаясь. Сколько же раз похитители его кормили, что он все еще не корчится в голодных судорогах на полу? Встрепенувшись, охваченный стыдом омега отбрасывает эти мысли в сторону. Он выжил только благодаря дарам Матери, потому, что он дитя народа Эклакс, как и потому… Желудок урчит громче собственных мыслей. «Может, хочешь, чтобы я съел пару ложек?» Минхо замирает, спинку стула крепче сжимая. Мысль настолько абсурдная, что он против воли задумывается. Лежать на одном месте вечность нельзя, нужно что-то предпринять, иначе собственные мысли погубят. Или альфы, одно из двух. Он решается на несколько пробных шагов к порогу. Желудок урчит вместе с нарастающей тревогой, которая воюет с огоньком интереса, что всегда при опасности загорается. Оказавшись у порога, Минхо настраивается на неожиданный и неприятный сюрприз в лице нескольких альф, которые поджидают во мраке, точно собаки сторожевые. Делая глубокий вздох и натягивая маску горя, чтобы сидела как смолой приклеенная, он делает первый шаг во мрак: открывшийся вид на темный коридор, чем-то напоминающий длинную кротовую нору, только без торчащих из стен корней и хвостов червей, мало что выдает об обитателях этой хижины. Справа от Минхо глухой конец, а слева горит тусклый свет. На лбу пролегает морщина. Лестница. «Значит вниз», — еще раз внимательно осматривая узкий коридор, он делает шаг. Бревенчатые стены сухие и грубые, но от них исходит приятный хвойный запах. Омега ведет вдоль них пальцами и с каждым шагом кривится от колючего ковра, коим устлан пол. Минхо уже его ненавидит. Идя вниз по лестнице и слегка шатаясь из-за отсутствия перил, ему открывается мраком покрытый вид на первый этаж, едва освещенный. Минхо на мгновение засматривается на серебряную луну в одиноком окне, а после мажет изучающим взглядом по прибитым вдоль стен полкам с разной утварью, пылящемуся в углу шкафу и большому, стоящему у окна креслу, на котором валяется скомканное одеяло и лежит пара подушек; видимо, кто-то здесь спал. Справа дверной проем, в нем занавеска, сквозь дыры которой прорезается тусклый свет и доносится приглушенный шум кухни. Обыденно и просто. Минхо присматривается, замечая, что на столешнице шкафа что-то лежит. Похоже на сумку. Он облизывается и делает широкий шаг к шкафу, когда пол из старых досок внезапно скрипит. Все до единого звуки с кухни затихают. «Услышали?», — Минхо замирает, поневоле задерживая дыхание. Ответ не заставил себя долго ждать: уже в следующую секунду с кухни доносится громыхающий шум, заставляя омегу врасплох. Тело содрогается, а ноги, не имея надежной опоры, начинают предательски дрожать и сгибаются в коленях, прежде чем Минхо успевает за что-либо ухватиться. Он падает на пол, закусывая губу от тупой боли, и слышит приближающиеся шаги. В мгновение ока перед ним оказывается тот самый чужак с бульоном, сейчас держащий подсвечник с горящей свечой в одной руке и длинную деревянную ложку в другой; слегка удивленный, но все еще неподвижный как скала, одетая в грязный фартук. — Не спалось? — спрашивает, снисходительно качая головой, будто поймал кота, пытающего украсть парное молоко. Минхо прикусывает язык, чтобы не заработать себе очередную пощечину. — Прости, что напугал… Как тебе удалось спуститься? В твоем-то состоянии… — вздыхает и делает шаг навстречу, из-за чего Минхо вскрикивает и отползает назад. — Прости, я… Самостоятельно встать сможешь? Ладно… Раз уж ты спустился — не хочешь пройти на кухню? Вдруг раны открылись. Альфа хромает прочь, не дождавшись ответа. Минхо требуется пара секунд, чтобы отмереть — морально он был настроен на звонкую пощечину, но не получил даже злого взгляда. Случившееся оставляет неприятный осадок. Из кухни тянет чем-то отдаленно напоминающим бульон, который чужак пытался ему скормить, из-за чего высушенное нутро жалко воет, моля хотя бы о крошке. Но Минхо не собирается отвергать чертоги реальности: взгляд альфы до краев наполнен лживым состраданием, и каким искусным актером он бы ни был, Минхо на его дешевые сценки не купится. Эта мысль подкрепляет уверенность, дает стимул бороться и рвать. Сглотнув, омега приказывает ногам выпрямиться, чтобы зашагать на кухню. Входная дверь в правом дальнем углу сразу притягивает его взгляд, а небольшой колокольчик заставляет мысленно прыснуть. Сама кухня маленькая и загроможденная: в левом углу господствует печь, рядом висит посудник, а напротив помимо кадки с водой раскинулись поленья дров; некоторые лежат прямо перед входной дверью, преграждая путь. К печи приставлена лавка, точно такая же стоит слева от Минхо, обе накрыты пестрыми коврами, мягкими, но старыми на вид, а на расположившемся меж ними столе стоят глиняный кувшин и большой шандал. Тонкие сальные свечи, горящие в нем, отбрасывают тени на потемневшие от сажи стены, вдоль которых висят полки со всяческой утварью, накрытой вязаными салфетками. Справа от Минхо блестит медный рукомойник, а немного дальше в кривой раме торчит одинокое окно из четырех стекол, одно из которых отсутствует вовсе. С потолка висят пучки сушеных трав и цветов. Чужак совершенно буднично копошится у печи. Минхо сглатывает, места себе не находя, переминается с ноги на ногу и кидает вороватые взгляды на заманчиво поблескивающий нож, лежащий на столе. Альфа жестом приказывает сесть, по дороге к лавке Минхо спотыкается о выступающую из пола доску и едва не падает. — Осторожней, иначе снова придется колени латать, — альфа кидает несколько поленьев в печь и помешивает в котле уполовником. Минхо слушает шипение кипящей жидкости и не сводит с чужой спины внимательного взгляда. — Смею предложить тебе еду? Горячий пар густым облаком плывет по комнате, едва сбегая из окна. Минхо почти облизывается, когда с конца уполовника стекает пара крупных, жирных капель, но упрямо мотает головой, из-за чего живот протестующе урчит. Чужак молча ступает к одной из полок, берет две глиняные чаши и идет к столу, где тянется к кувшину. — Тогда попей, — приказывает, наливая до краев. Минхо проходится языком по сухим губам. — Только после альфы, — двигает чашу в его сторону. Чужак залпом выпивает, даже не молясь, и глухо ставит чашу на стол. Дикарь. — Раз уж яд скоро поразит мою нервную систему, не считаешь ли ты, что я заслужил пару ответов? Минхо глазами хлопает, не поняв сказанного. Альфа, снова наливая до краев, выглядит чрезвычайно довольным, будто только что рассказал анекдот давнему приятелю. Так, будто присутствие Минхо на этой кухне — самая обыденная вещь на земле, будто он совсем не боится, что омега в любой момент может схватить нож и перерезать ему горло; вместо этого чужак вальяжно облокачивается спиной о печь, на дне его глаз отражается танцующее пламя, а тени, играющие на стенах, заставляют Минхо поежится. — Ответы? — он старается придать сказанному излишнюю трепетность, но выходит лишь колючий хрип. — Да. Например, на вопрос — как тебя зовут? — Минхо растерянно пожимает плечами, глупо уставившись перед собой. — Так и не вспомнил? Что же, тогда будем звать тебя… Амисса. А лучше Ами. Проще же, если имя есть? — альфа внезапно улыбается, а Минхо неспеша кивает. — Славно. В наступившей тишине чужак вновь принимается помешивать в котле. Минхо напряженно следит за каждым его движением, поджав губы. Тело предательски сотрясает крупная дрожь, то ли от голода, то ли от внезапного порыва холодного ветра. Чужак оказывает у окна и закрывает оконные ставни. — Прости за это, Чан не любит, когда воздух пропитан пряностями. Особенно лавровым листом, — Минхо пусто кивает, пытаясь вспомнить, кто такой Чан и о каком листе чужак говорит. — Подожди минутку… — он ныряет под занавеску и пропадает в соседней комнате, а Минхо как можно тише подталкивает нож ближе к себе. — У Чана нос чувствительный, но благодаря ему мы тебя нашли. Омега тянется к ножу, но, услышав шаги, прячет пустые руки под столом; чужак оказывается на кухне ровно в этот момент, делает шаг в его сторону, ничего не говоря, а потом еще один и еще, из-за чего тревога бьет в виски и заставляет Минхо заученно казаться меньше, чем он есть, голову опуская. Если ударить по ногам, будет время схватить нож и прикончить. Будто почуяв неладное, альфа останавливается. «Проклятье», — когда наказания не следует, Минхо нехотя поднимает голову и дергается, когда ему протягивают что-то большое. Плед. «Всего лишь кусок ткани, вряд ли он там что-то спрятал», — с этой мыслью он против воли принимает гостинец, накрывая им колени. — Спасибо... — Чистая шерсть. Колется немного, зато теплый, — произносит альфа, садясь напротив и отпивая из чаши. Лицо его нечитаемое. Минхо пару раз прочищает горло, на свою чашу уставившись. Взвесив все за и против, он произносит короткую молитву и припадает к ней сухими губами, выпивая все до дна. — Не так быстро, плохо станет, — альфа снова наливает чаши, в этот раз до половины. Его плечи слегка расслабляются, поэтому Минхо, тихое «спасибо, альфа» выдыхая, решает воспользоваться моментом: — Это дом альфы? — С недавних пор. Совсем недавних, я даже убраться толком не успел, — произносит последнюю фразу шепотом и уводит взгляд в сторону, выглядя задумчиво, будто вспоминает что-то. — Мы часто кочуем от места к месту. Минхо опускает взгляд, пальцами перебирая торчащие из пледа нитки, а в груди разрастается ненависть. Мародеры никогда не остаются на месте. — Почему альфа кочует?.. — Приходится, — Минхо накидывает плед на плечи и показательно кутается в него, голову опуская. — Когда у нас были гости, мама всегда накрывала стол, что тот аж ломился от множества блюд, и заваривала чай… Естественно пили они кое-что покрепче. Настойку. В нашем поселении это было нормой, даже с малознакомыми гостями. А у вас? — Старейшины учили принимать каждого гостя как сородича, — Минхо врет и не краснеет. Их учили обслуживать и молчать, а возражения жестоко карались, но настойку он также пил, если удалось своровать. — Откуда ты? — Великий клан Тамане, альфа. — А родом, если не секрет? — Тамане, — врет Минхо. Чужак заметно сглатывает и нервно постукивает пальцами по столу. — Альфа — старейшина? Мне стоит помолиться за здоровье альфы, — Минхо невинно заглядывает в лицо напротив, явно сбивая чужака с толку, судя по его распахнутым глазам и приоткрытым губам. Он знает, что старейшина никогда бы не стал вести беседы с пленным, статус не позволяет, но от этой шайки нужно ожидать любого вздора. — Нет, что ты, не стоит. Я лишь… Советник? — Альфа — пагруб? — Не совсем… В нашей стае последнее слово всегда за вожаком, но я помогаю ему с важными решениями. «Это и есть пагруб, идиот», — мысленно рычит рыжий. Альфа тянется за чашей и медленно отпивает, будто желая смыть густой осадок замешательства, кой оставил своим ответом. Вожак… Минхо буравит истекающую воском свечу, обдумывая сказанное. Его старейшины отстегали бы до полусмерти любого, кто осмелился бы так их назвать, ведь слово это позорное, таким лишь животных бранить. Но мародеры всегда отвергали нормы и правила, заменяя их своими абсурдными и неправильными. — Знаешь, мы нашли эту хижину по воле случая. Заброшенная и старенькая, но она упрямо стояла тут и будто ждала кого-то, кто вдохнет в нее жизнь. Где ты такое видел? Я до сих пор не могу поверить… — альфа отпивает из чаши и смотрит в закрытое окно. — Мы в бегах. Минхо почти хохочет в голос — неужели они ожидали чего-то иного? Ни один из четырех кланов Эклакс не желает предателей на своих землях. Поделом им. Когда ему удастся сбежать, он обязательно расскажет Сэнма об этих глупцах. — Почему? — Прости, — альфа тихо вздыхает, на его лбу пролегает морщина, — не могу рассказать, права не имею. Чан, наш вожак, с тобой поговорит, когда вернется с охоты. Минхо сглатывает. — Слово старейшины — закон. — Верно, — он делает короткую паузу, перед тем, как продолжить, слегка улыбаясь: — Взаимное доверие и четность — самое важное в стае. Минхо пусто кивает. — Альфы решили спасти меня, я очень благодарен… — Мы не могли оставить тебя на явную смерть. Особенно Чан. Он хороший вожак. Лучший, которого я знаю. Я могу всю ночь напролет расписывать тебе о его большом сердце, но толку, если ты сам в этом убедишься, — Минхо слегка ежится, хватаясь за сползающий с плеч плед. Пагруб всегда следует воле старейшин, как верный пес. — Я совсем сбился, чья очередь задавать вопрос? Хотя, какая разница… — он тихо прыскает в кулак. Минхо опускает голову, точно зная, за какие ниточки стоит тянуть. — Я был ужасным омегой… Ранил альфу… — наступило молчание, самое долгое за эту ночь. Они оба на свои руки смотрят, каждый что-то определенное выжидает, пока Минхо не надоедает эта игра в молчанку: — Альфа злится на меня? — Тот альфа, Джисон, он… Он вспыльчивый и… — чужак запинается, явно ища правильные слова, чтобы перетянуть на свою сторону и выиграть доверие. Минхо поджимает губы дрожащие, плечи дергаются, а глаза уже на мокром месте. Чужак неожиданно продолжает серьезным, твердым тоном: — В том, что случилось нет твоей вины. Джисон повел себя непозволительно, но он усвоил свой урок, клянусь. — Я… Я ранил альфу… — Ты лишь пытался защитить себя. Каждый поступил бы также. Не вини себя, пожалуйста. На Сынмина устремляется пара черных глаз, он встречает их с легкой улыбкой, пока лицо принимает расслабленные черты. Минхо кивает, вдыхая совершенно новый аромат мелиссы, внезапно повисший в воздухе. Сомнений нет — альфа пытается успокоить его, чтобы слез горьких не видеть. Минхо моргает несколько раз, борясь с сонливостью, когда тягучую тишину прерывает урчание пустого желудка. — Ох, и заговорились же мы… Тебе надо обратно в кровать, отдых еще никто не отменял. Но перед этим последний вопрос — хватило ли этого разговора, чтобы ты принял от меня плошку похлебки? У Минхо голод жуткий. Он осознает, что если его не пытались отравить раньше, сейчас вряд ли будут, но внутренняя тревога отказывается это принимать. Он не знает, что в этой еде. Он не готов. Не может. На ум приходит лишь одно: — Только после альфы. Чужак разом встает и ступает к печи. Минхо наблюдает, как тот убирает крышку с казана, и дергается, заставляя плед упасть на пол, когда из груди вырывается хриплый кашель. Альфа мигом оказывается у окна, открывая ставни и пропуская свежий воздух в очаг. По телу бегут мурашки, а на плечах откуда ни возьмись оказывается упавший плед. Минхо несколько раз моргает и, откашлявшись, укутывается в теплую ткань, хотя та и колется. В воздухе витает шлейф мелиссы, а в груди разрастается пульсирующее тепло, прогревая с ног до головы. Минхо ненавидит это убаюкивающее чувство, заставляющее терять связь со здравым рассудком, не дающим забыть об опасности. Закрыв нос рукавом рубахи, он выглядывает в окно, где рассыпанные звезды сверкают на черном небе; намного реже тех, что каждой ночью нависали над конюшней, где он работал и спал, где спали все омеги, которым не приходилось обслуживать гостей или «доделывать работу», и куда раз за разом прокрадывался Сэнма. Место, где тело выкручивало от собачьего холода, а засыпать приходилось под чужие крики и надрывные всхлипы. — Все хорошо? — чужак захлопывает ставни и смотрит настороженно. Минхо бездумно кивает, в одну точку уставившись. Он и не заметил, как расправил плед на своих острых плечах. — Прости, я не самый изысканный кухарь, но все равно желаю приятного аппетита. Альфа разливает еду в плошки, добавляя ломтики хлеба из корзинки с полки, и принимается пировать, даже не помолившись. Пытаясь отвлечься от боли в животе, Минхо переводит взгляд на чужие ладони: они усеяны белыми и ярко-красными порезами, но следы от укусов отсутствует вовсе. Мародерам молиться незачем. Глубоко выдохнув и собравшись с силами, он прижимает горячую ложку к пересохшим губам, а сердце не перестает тревожно в груди стучать, свободная рука нервно теребит рубаху. Минхо медлит. Колеблющееся пламя свечей скупо освещает строгое лицо напротив. У альфы большой палец левой руки аккуратно перевязан. «Не самый изысканный кухарь». — Кушай, пока есть. Если все пройдет гладко, остальные вернутся с охоты через три луны. Опять буду весь день оленину разделывать, — он вздыхает, причудливо морща нос. Минхо дергает уголком губ и едва не выпускает ложку из рук. На долю секунды он с ужасом чувствует, как броня, которую он старался укрепить за все это время, идет одной кривой трещиной, а в груди начинает колоть с новой силой. Альфа поднимает на него взгляд, что пронзает, словно горящая стрела, Минхо становится безумно жарко, а в голове лишь одно единственное: «Он знает, он знает, он все про меня знает, опасно, опасно, опасноопасноопасноопасноопасно». — Можно мне в сортир? Клубы горячего пара вылетают изо рта. Минхо морщится и ежится от трескучего ночного мороза, обвивает вокруг себя руки и смотрит вверх. Обрамленная звездами луна напоминает хрустальный шар, бледно мерцающий в темноте. Вокруг царит умиротворенная тишина, только деревья слегка шуршат черными листьями, раскачиваясь из стороны в сторону, их тени лежат на дорожках черными, изменчивыми силуэтами. Минхо мог бы целую вечность вдыхать свежий воздух и выглядывать что-то неопределенное во мраке леса, но даже через толстый плед тело быстро начинает дрожать. Он не уверен, что это из-за холода. — Тебе туда, — он дергается и оборачивается. — Возьми, не ходить же тебе по снегу босым, — чужак протягивает обувь, изношенную на вид. Минхо благодарит, шурша прочь. Свежий снег мелодично скрипит под ногами. Старая дверь громко и неприятно скрипит, а через дырки в потолке внутрь падает лунный свет. Минхо вздыхает. Еще одну секунду наедине с альфой он бы не пережил, точно накинулся бы на того с ножом. Может, еще не поздно. Минхо осматривается, против воли распахивая глаза в светлом удивлении — на потолке висят два холщовых мешочка, наверняка с высушенными цветами и травами, чтобы замаскировать ужасный запах; этот трюк ему часто приходилось исполнять в конюшне. Внезапно очень клонит в сон. Рыжий потирает виски, спиной опираясь о стену. От разговора с пагрубом просветления так и не настало, скорее наоборот: изобилие слов, имен, мыслей, все это смешивается в нескончаемый поток вопросов, один абсурднее другого, и вертятся они вокруг одного единственного: «Почему они не оставили меня подыхать в лесу?». С потрескавшихся губ срывается хриплый рык, отражающийся от холодных стен. Справа стоит табурет с мелким ушатом; Минхо подходит к нему и вглядывается в чистую воду, где ничего не выражающий взгляд чужих глаз медленно перерастает в гнев, отвращение, разочарование. Он заправляет отросшие пряди сальных волос за уши, губы кривит и хмурится. Омега в отражении похож на прокаженного; нужно быть очень отчаянным, чтобы лезть на такого. От холодной воды по телу идут мурашки. Минхо знает, что его обмывали, пока он корчился в податливом бреду, но он все еще чувствует себя грязным. Перед глазами невольно рождается образ Джисона, а тело начинает трясти из-за внезапного свербежа в груди. Минхо сгибается пополам, кашляет и хрипит. Пальцы сжимаются на животе, все сильнее и сильнее, пока он не ощущает лишь обволакивающую со всех сторон боль и холод дерева под собой — он и не заметил, как сполз на пол. Звуки окружающего мира, гигантского и недоброжелательного, кажутся глухими, а от звенящей тревоги внутри болит голова. Минхо задерживает взгляд на левой ладони, на следе от укуса, облизывается, когда волна фантомной боли обволакивает тело как вязкий мед, в котором тонут мухи. Он трусит головой — нет, заклялся. Справится. Он сильный, волк своего народа. Нужно лишь играть в тихого и сломанного. Переждать и сбежать. Выжить. Голова постепенно перестает звенеть. Минхо справляет нужду, еще раз плескает водой на горячую кожу и выходит на мороз, осматриваясь. Окружность эта ничем не отличается от той, которая сопровождала его с рождения. Снег завораживающе поблескивает в лунном свете и напоминает ковер из разбитого стекла. На губы лезет улыбка: после работы в горах Сэнма частенько возвращался с мешком блестящих камней, которые прикарманивал тайком, волосы альфы вместо белых были черными и грязными, а от мозолей на руках он не мог даже ложку держать. Минхо вздыхает, стряхивает невидимый снег с головы и сжимает сползающий плед. Чужак стоит на крыльце и ожидает его у прикрытой входной двери. Острые сосульки свисают с крыши хижины. Минхо кидает последний взгляд на танцующие в воздухе снежинки и ступает в его сторону.