Первоцвет

Я прошу, прими меня голодного голого, Чтобы я упал и ослеп.

Моя дорогая — «Дерево растёт»

Он заметил его не сразу. Не сразу обратил внимание на невысокую тёмную фигуру, что появлялась ближе к вечеру, когда он пел, и исчезала, как только голос его умолкал. Венти умело проскочил через безлюдную улицу, работа закончилась ещё двадцать минут назад, но возвращаться домой не хотелось. Сложно называть домом место, в котором нет ничего, место, что не связывает тебя с воспоминаниями, где тебя не ждут, где пустота почти такая же отвратительная, как и на душе, где безмолвно стоят одни лишь серые сырые стены и маленькое надбитое окошко с потресканной деревянной рамой. Венти искренне ненавидел это место, поэтому и возвращался с каждым днём позже и позже, игнорируя опасность, что подстерегает на улице. Особенно, если ты уличный артист. Особенно, если ты исполняешь песню, неугодную нынешней власти. Особенно, если за тобой уже неделю наблюдает «что-то», что обходят все горожане. Стоило бы быть намного осторожнее. Венти оглядывается вокруг. Синеглазая старушка, что согнулась в три погибели, чёрные руки которой сминают талончик, стоит в очереди за продуктами, в прошлый раз она поделилась с Венти хлебом, он запомнил её и её доброту. Почувствовав на себе взгляд, та обернулась, увидев парня посмотрела тому в глаза — ласково, но печально, Венти обратил внимание, что еды на прилавке становится всё меньше и меньше. Про себя облегчённо вздыхает: хорошо, что она уже близко к своей очереди, ей хватит. Мальчик и девочка, явно близнецы. Светленькие, худые, в простых одеждах, их головы пушистые, как одуванчики, держатся за ручки крепко ухватившись друг за друга, всё время переглядываются, но в глазах обоих сияет искорка жизненного упорства, пожалуй, единственные, на этой площади, у кого есть силы бороться. Они тоже становятся в очередь, но где-то в конце. Милые, напоминают Венти его старых приятелей. Интересно, как они поживают сейчас? Отчего-то в груди побаливает. Женщина, с большим животом, наверняка скоро рожать. Её чёрные волосы прилипли ко лбу, а лицо озлобилось: — Да как же так?! Я вчера могла на этот талончик купить три хлеба, а сегодня не могу взять и одно яблоко?! У меня дома дитя голодное! — требовала, просила, умоляла, плакала, но человек был невозмутим: «Ну не могу я тебе его дать, талончик то к концу подходит. И цены уже не те, что вчера. Надо было брать вчера хлеб.». — Так только с наступлением ночи закончится срок, да и не было вчера хлеба, сказали, сегодня можно будет взять. — она пыталась не отступать, но тщетно, мужчина лишь вскидывает плечами и та возвращается ни с чем. Венти больно смотреть на всё это. И, быть может, будь он моложе, он и так молод, но будь совсем детём, устроил бы революцию, переворот, повёл бы за собою народ скандируя лозунги, пропагандировал бы свободу, сверг бы власть!.. Вот только. Венти уже был моложе. «Я ничего не могу сделать», — говорит себе, но внутри горит юношеское сердце крича, «нет, можешь, не хочешь, не веришь в себя, перекладываешь ответственность, но можешь», «я верю в тебя», «пой, Барбатос, пой, да так, чтобы все слышали». И Венти топится в чем-то вонючем и вязком, почему выжил именно он? И как надолго он будет жив? Венти смотрит на весь скандал, смотрит на истощенные лица людей на которых навсегда отпечатался безмолвный крик о помощи. И сердце его ноет, а душа поэта так и тянется написать что-то, что позже сочтут повстанческим и, возможно, из-за чего приговорят к смертной казни. Но, к счастью, у Венти нет бумаги. Зато есть голос. Немного высоковат для парня, но ловок и звонок, мягок и одновременно резок. И пусть слова прозвучат не совсем те, которые он хотел бы озвучить, но суть их, настроение, тон. Всё это он передаст лучше всех. Пусть он слаб, но голос его силён, как шторм, ум его остр, как нож, пусть тело и забито, напугано, обессиленно, пусть запыхался как загнанный заяц, но мелодия не бумага, не стерпит, выдаст всё, до последней капли, скажет больше, чем любое слово, попадёт точнее, чем любая пуля. Венти импульсивен и резковат, упрям, но не уверен в себе и до безумия добросердечный. Его песнь — его скорбь, его крик. Венти давно сломан, почти сломан. Песня его до безумия весёлая — о взаимной настоящей любви, но кроется в ней секрет — любовь обречённая, парень умрёт на войне, отвоевав всего ничего, а девушка не дождавшись возлюбленного живым от горя сойдёт с ума и утопиться. Вот только проследить это можно лишь глубоко вслушиваясь в текст, заглядывая между строк, снимая пыльный слой метафор, эпитетов и других очень важных, красивых художественных штук. Когда голос Венти умолкает, люди аплодируют ему. Боязно, но искренне, так они делают всегда, когда что-то сильно цепляет душу. Голубоглазая бабушка смотрит прямо в глаза с конца площади, она далеко, но не настолько, чтобы не слышать пение, но Венти кажется, что она улыбается смотря в его глаза, а она ведь и правда, стоит прямиком напротив юноши. Близнецы, ранее тихие и робкие, кажется, танцевали, а сейчас весело о что-то обсуждают, а беременная женщина извиняется перед мужчиной и благодарит за то, что дал несколько яблок с остатков бесплатно. «Слово, стих, песня — это твоё главное оружие, Венти. Острее стрел, влиятельнее царей, такие они. Неси в мир искренность и правду, я верю в тебя.». На глаза наворачиваются слёзы. Революцией можно чего-то добиться, но какой ценой? Венти слазит с фонтана — импровизированной сцены, желудок его пуст, но сердце наполнено искренностью. Теперь он готов возвращаться в место, которое вынужден называть домом. Хоть в душе и одиноко, голова болит, от усталости ломит тело и хочется есть… Момент хороший всё равно приятный. Венти осматривает площу вновь замечая тень, что сразу же исчезает. Он приходит сюда достаточно часто, подозрительный. Но внимание на себя перетягивает Барбара, девушка в светлом простом платье, запрятанным где-то в груди крестиком . Она идёт прямо к Венти, насупившись, замахивается и… Венти прилетает пощечина. — Ты… Да как ты посмел, подлец! Надеюсь, Господь тебя накажет. — последнее говорит потише, разворачивается и уходит. Люди шокировано смотрят, думая, что девушке не понравилось выступление. Она тоже поёт, многие знают её как талантливую певицу с ангельским голоском, так что народ тихо начинает распространять слухи о какой-то невидимой конкуренции исполнителей. Разлетаются они с невиданной скоростью. А Венти и не против, наконец безмолвие покидает эти безрадостные лица и хотя бы так они начинают замечать хоть что-то интересное, во всем этом ужасе. Наконец уйдёт этот всеобщий застой, хотя бы ненадолго. Хоть какой-то признак, что они живые и музыкант находится не в чёртовом музее восковых фигур, а среди реальных, живых людей. Венти достаточно, что он сам знает правду. Знает, почему девушка зла, почему уставшая, догадывается, почему ударила. Венти прощает её. Но щека болит, сильно болит — прижимается рукой. — Ну что ж, пора уходить. — парень разворачивается и смотрит вверх. Там в самой высокой точке города, стоит пустая церковь, внутри пыльно и грязно, и лишь две монахини тихо крадясь нашептывают молитвы. Свечи слабо горят почти не освещая помещение. Две абсолютные противоположности: высокая девушка путает слова, сбивается, но продолжает читать, та что пониже, злится, но ничего не говорит, читает молитву идеально, без единой запинки. Страшно думать, что будет, когда их поймают. А это непременно скоро случится. Венти легко идёт любуется снегом, подпевает нежную мелодию себе под нос, проходит мимо таверны, окна которой давно забиты. Венти понимает, что живёт не в той стране, в которой хотел. Война закончилась, лишь редкие ожесточённые кусочки её ещё есть на некоторых землях. Там кровь всё ещё проливается, там земной ад, где земля мешается с кровью, кровь с человеским мясом, где трупы чернеют сгорая, а конечности отлетают на несколько метров от человека. Там нет правых и виноватых, есть только тот кто победит, и тот, кто проиграет. Всё или ничего: командир бросается в бой, жертвуя собою и своими солдатами. Скоро туда отправят новое пушечное мясо, что рвётся в бой подкрепляясь кровавым словом «Родина». Они жертвуют собой ради великой цели. Ведь тут остались чьи-то дети, что голодают будучи бездомными сиротами, женщины, тут люди, что хотят жить. Жаль, что храбрецы не знают, что зла хватает и изнутри. И Венти всех искренне жаль, и Венти хочет бороться. Прошлое говорит ему что это бесполезно, но «прошлые» люди говорили ему также не сдаваться, верить в себя и бороться. Музыкант устал, устал от всего этого. Он боится — но сил бояться не осталось. Он революционер — слишком любит свободу, слишком нуждается в ней. Единственный его сладкий сон — это спеть однажды без страха, без сомнения, спеть всё как есть, сказать свою омерзительую мысль, заявить её громко во всю, зная, что может сказать. А не застыть безмолвной восковой статуей с исхудалыми сухожилиями. Его дух и тело рвётся к бою За прогресс, за счастье, волю. Что ему нужно, чтобы что-то изменить? Ему, маленькому одинокому, слабому, голодному человеку. Он мечтает однажды ощутить прелесть всепоглощающей свободы, лелеет маленькие надежды, на то, чтобы идти куда угодно, делать, что угодно и чувствовать, что воздух по-настоящему свежий. Грядут перемены?