Алекситими́я

      После праздников у Сяо обострилась бессонница. Он мог не спать двое суток и даже больше, а однажды и вовсе не спал настолько долго, что дело дошло до галлюцинаций. Конечно, у него и случались параличи от вечного самокопания.       В одну из таких ночей, когда наплыли глюки, какие-то люди кричали, дети стояли в дверном проёме и рыдали. Сяо сидел в углу коридора своей тесной квартиры и задыхался от паники. Их крики сливались в один жужжащий улей, что был у него в голове. По щекам текли ручьи обжигающих слёз. Пелена перед глазами размазывала трёх (а может, их вовсе было больше) детей. На кухне падали тарелки и разбивались о пол. Вокруг был шум и грохот. Стены давили, чьи-то руки будто впились в глотку. Не было сил хотя бы написать сообщение. Хоть как-то попросить о помощи.       Сяо оглядел свои дрожащие, как осиновый лист, руки. Они по локоть в крови. Она капает на пол и эту капель слышно даже сквозь отчаянные вопли людей. От неё на полу остаются лужи. И Сяо в этих лужах сидел. Его колени скользили по паркету. Он пытался закрыть уши, вжимался клубком в тот же угол, но всё было напрасно. Он безмолвно кричал. Кричал как и те люди, как те дети в коридоре. Он видел их лица, что исказились агонией. Кажется, именно в этот момент на его шее завязалась вымышленная петля. Он настолько потерялся, что подумал о том, что сам её себе накинул. Только вот, ему показалось.       Стоило ему с опаской поднять глаза, как перед ним показалась знакомая личность. Женщина, чьи черты он не мог узнать и вспомнить, стояла на том самом табурете. Безжизненный и холодный, он опрокидывается на пол и пачкается в крови. Шея ломается с громким хрустом. Он отдаёт в виски, от него звенит в ушах. Весь мир за ней плывёт. Дышать уже невозможно. Попытки глотать воздух делают только хуже. Верёвка сдавливается тонкую переломанную глотку, словно удав. Последний предсмертный пародийный вдох, последняя попытка выбраться. В чужом горле клокочет, глаза закатываются, а ногти царапают нежную кожу. Пальцы немеют, руки слабеют. Сяо слышит хлопок. Наблюдает за тем, как когда-то милую даму постепенно перестаёт трясти. Она окончательно умирает и вид её нагонял жути. Длинные густые волосы угрюмо спадают с плеч.

***

      Сяо проснулся на полу с затёкшими конечностями. По рукам и ногам будто разбегался белый шум телевизора. По коридору гулял сквозняк. Лишь взмокшее тело напомнило ему о том, почему спать—это невероятно важно.       Парень смутно запомнил случившееся, но он помнил хруст шеи. Фальшивый. Выдуманный его больным сознанием. Но такой настоящий. По спине пробежал холодок.       Сяо не хотел повторения инцидента. Только вот его попытки заснуть были глупы. Всё дошло банально до того, что парень боялся спать. Каждый раз, когда его взлохмаченная голова касалась подушки, он чувствовал тошноту волнения. Страх того, что снова юноша очнётся от собственного крика. Холодный пот, стекающий со лба был его верным товарищем. Он боялся, что его руки вновь окажутся в крови. Боялся дважды услышать вопли.       Он медленно превращался в живой труп. Мешки под глазами приобретали космический оттенок, становились больше. Сяо болезненно побледнел, его руки прилично потряхивало. Хотелось есть. Живот предательски урчал, сжирая самого себя изнутри. Практически не имея денег на жизнь, он жадно пережёвывал давно зачерствевший хлеб. Тот противно скрипел на зубах, но с быстро заваренной лапшой по вкусу было лучше.       Он набирал сообщение длительные минуты. Слабые пальцы устало тыкали в экран. Поперёк глотки вновь встало то самое тошнотворное ощущение волнения. Хоть и писать Итэру почему-то не стыдно, но эта волна тревоги была огромной. Не страшно, возможно.       Тот же спрятал изнемогающую душу Сяо в коробку в форме сердечка и закопал на глубину двух метров под землёй. В его взгляде всегда плескалась доброта, а ответы на сообщения всегда чуть ли не моментальны.       Он забежит «на рандеву», прихватит еды и, сто процентов, чая. Разболтает его, развеселит. Прямо как тридцать первого числа. Может, он возьмёт чужое лицо в свои тёплые руки и опять скажет, что у Сяо самые чудесные глаза на всём свете. А ещё, дыхнув перегаром, расскажет как любит животных и как сильно он обожает свою кошку. Поведает о том, как мило она мурлычет, трётся о ноги, когда накладываешь ей поесть. Как он около пяти раз дрался с Аяксом, как смешно чихает Люмин. Как глупо выглядит её распухшее от аллергии на пыльцу лицо. Итэр будет говорить без остановки, потому что его зубодробительных историй хватит на очень и очень долго. Будет говорить с таким огромным количеством эмоций, что Сяо от них будет отходить недели две. Он махнёт косой, даст надежду и исчезнет. Потому что так делали все. Потому что это всего лишь жалкие несбыточные мечты.       На душе становилось обманчиво спокойно, стоило лишь вспомнить этого доброго, слегка пьяного, немного язвительного и живого парня с его питомцем. Нюанс был в том, что кошка всегда трезвая, а Итэр вот нет.       От него пахло апельсинами, желанием жить, кофе и зимой. От чужой кожи несколько противоречиво веяло январским холодом. На тяжёлых ботинках он притащил белый снег, что за короткий срок стал серым льдом и впитывался в грязный коврик. Итэр был как родной, давнишний знакомый. —Ну, всё так же страдаешь? —Сяо кивает.—Я тебе тут притащил кое-что по мелочи, —из промокшего рюкзака парень вынимает пачку чаёв и пакет, судя по дизайну которого можно было сказать, что тот из аптеки рядом—вот это, —он многозначительно тыкает в одну из упаковок, —валериана. Две таблетки день и вечер, эффект накопительный. Это—пустырник. Позже объясню, что с ним делать. Вот это просто мой любимый чай с ромашкой. Глицин, тебе он вряд ли поможет, но зато сладенько. И на крайняк снотворные. Не сильные, они даже без рецепта идут. За полчаса до сна одну таблетку и спокойной ночи. По крайней мере, так должно быть, —он озадачено чешет затылок, —вот такие вот пироги. Я, кстати, притащил нам этих, как их там, пирожков. Готовил рыжий, но они прямо очень-очень вкусные. Так что хватай. У тебя есть чем ещё перекусить? Котят отдал всех окончательно? —Спасибо. Нету, котят раздали. —Вот и отлично.       Пирожки правда оказались крайне вкусными. Картошка с мясом стали вторым любимым сочетанием Сяо. Итэр во время их импровизированной «роскошной» трапезы смешно болтыхал ногами пока ел, и болтал ни о чём. Ещё в прихожей тот обратил внимание на облик друга.       Он не говорил того, от чего обычно плохо. Ни слова про внешний вид, про немытую посуду. Никаких выговоров. Только еда и его бормотания о жизни. Он полностью игнорировал хаос вокруг, продолжая безостановочно говорить. Так спокойно. Так приятно. Жаль, что Сяо считал себя недостойным этого отношения.       Каждый приход одного чуда в перьях в затхлую и одинокую квартиру Сяо, заставляло того чувствовать себя в разы неприятнее.

«Почему он продолжает это делать? Зачем приносит еду? Ему что-то от меня нужно? Зачем ему помогать мне?»

      Совесть, чувство вины и стыд за себя сгрызали. Каждый раз, когда входная дверь за Итером закрывалась, на глазах проступали слёзы. Происходил откат назад, эмоциональная деградация. Так больно и боязно.       Каждый день тоска душила. Он продолжал задаваться вопросами, не находя никаких ответов. Он ненавидел в себе всё, а Итэр был словно сладкий и дивный сон. Сяо любил всё, что нежное и сладкое на вкус, а Итэр был с кислинкой, но это не отпугивало. Эта яркая кислинка на секунду пробудила в Сяо забытую радость, потерянный смех. Как мармелад в чём-то, что обманчиво похоже на сахар. Миловидная внешность не клеилась с характером. Но разве не в этом прелесть?       Он пил те снотворные. Со сном всё так же были проблемы. Хоть Итэр и настаивал на том, что ему нужна помощь специалиста, Сяо отнекивался. Ему не нужна ничья помощь.       Недавно его новый друг обнял его и начал поддерживать, говоря, что всё впереди. Нужно лишь потерпеть. «Трудный период заканчивается, так что не бойся. Иди вперёд. Я помогу». Только Сяо не планировал это самое заветное и красочное «впереди».       Он с отвращением оглядывал себя в зеркале, свой шрам на лбу, прямо в центре. Тот горел звездой. «Мерзость»—так он отзывался о себе. Он смотрел на свои тощие конечности, на выпирающие из-под тонкой бледной кожи рёбра, на нити синеватых вен, что расползались от груди по всему телу. До самых кончиков пальцев. Его волосы были вечно растрепаны, а окрашенные в зелёный пряди давным давно выцвели. Даже его отражение насмехалось над ним. Кто он такой?

***

      От Сяо не пахло апельсинами, от него несло разбитостью и мокрым асфальтом. Он пах стёртыми шинами, дождевыми червями, грязными лужами и трагичным ДТП. Его глаза выглядели как побитые лобовые стёкла авто, в осколках которых отражался тёплый свет фонарей. Его губы обветренные и обкусанные. На них расползлись сухие кровавые трещины. Итэр насильно отдал гигиеническую помаду с запахом ягод. Сяо так и не посмел прикоснуться к ней. Она покрывалась пылью на полке, как нечто ненужное, но ценное. Она стала милой частью интерьера, броским пятном.       Парень отчаянно смотрит на пачку снотворных. Она вот-вот закончится, а он так давно хотел выспаться. Под пальцами хрустит фольга. Снова и снова. Оставшиеся в руке таблетки угрожающе палят в душу.       Старая чёрная ручка еле-еле пишет на обрывке бумаги, что по качеству похожа на дешёвую туалетную бумагу. Буковка за буковкой. В школе кто-то сказал ему, что у него красивый почерк. Но это неважно. Считая себя всем обузой и ничтожеством в кубе, Сяо ненавидел комплименты. Ведь по его скромному мнению они были неуместны и наиграны. Оставалась лишь точка. Единственная точка, которой бы он наконец закончил одно начатое дело. Сяо с сомнением оглядел несуразную записку, но этот ступор длился секунду. В голове щёлкнуло. Время пришло.       В гробовой тишине поставленный заключительный знак препинания прозвучал слишком громко и грозно. Сяо порылся в аптечке. Под пальцами вновь захрустело. Фольга поблёскивала маняще, тягуче и ужасающе. Вода в стакане же выглядела никакой. Грубо говоря, мёртвой. Колыхаясь от малейшего движения она врезалась в стеклянные круглые грани, напоминая парню самого себя. На лице расцвела кривая улыбка. Неискренняя, вымученная.       Сяо не раз представлял свою смерть. Самыми разными способами, порой, даже самыми извращёнными. Но ему не хватало смелости взять в руки лезвие или верёвку. Не хватало смелости встать на подоконник и посмотреть вниз, постоять на краю моста с привязанным к ногами камнем. Не хватало смелости нажать на курок. А ещё не хватало воли прекратить себе внушать многие вещи. Сяо не любил боль, он желал лишь мирно уйти. Без воплей, без криков и страданий. Быстро и легко. Но действительно ли это было его правдивым желанием?       Таблетки трещат о деревянный стол. Трясущиеся руки собирают их в кучку. Обезболивающие, снотворные, антибиотики—всё в одном. В голове почему-то пусто. Нет больше вопросов, наступило то самое «впереди». У Сяо ничего и никого нет, он лишь однажды позволил себе полюбить. Однажды позволил обрадоваться и улыбнуться. И всё ему сказанное оказалось правдой—это оставило болезненный след.       Перелом рёбер. Сгибаясь когда-то напополам от щемящей боли в груди и падая на колени, он не желал чувствовать. Не желал больше так жить. Ему никто не поможет, а сам себе он не сможет. Он отказался от себя, он себя бросил и истоптал. Он убил в себе счастье. Убил в себе себя. Ему не нужно его тело, ведь оно бесполезно. Ничего не умея он даже не пытался начать уметь. Тогда унижали его, теперь он унижает себя. На пыльной полке в шкафу по прежнему лежит разломанная напополам флейта. Её уродливые острые концы мерцали на свету, если таковой был. Сяо был таким же сломанным, с отсутствующей серединой на месте которой должна, по идее, быть душа.       Ком из воды и таблеток медленно сползает в горле. Сяо сжимает один из блистеров в руке. Он опускается на старый, разваливающийся стул и вытягивает ноги. Куда-то к щекам неожиданно приливает счастье. Какого это, умирать? Ответ на долго томящий вопрос прямо перед носом.       Теперь никому его туша не станет излишней тяжестью на плечах. Теперь Итэру не придётся бороться с нежеланием идти в это богом забытое место и делать вид, что всё хорошо. Сяо действительно полюбил кого-то, «но ведь он недостоин». Упаковка впилась в мягкую кожу ладони, отпечатываясь.       Перед глазами начало плыть, веки слипались. Сяо вспоминал море. Беспокойное и шумное. Волны бились оберег. Песок под ногами был тёплым и мягким. Морская меня дразняще щекотала кончики пальцев. За пасмурным небом не было видно солнца. Морской бриз окутывал уставшие черты лица и силуэт напротив. Размытый и яркий, заменяющий этому миру солнце. Волны затихали, море отдалялось. Ветер ещё немного свистел и гладил лодыжки. Умиротворённая мелодия флейты умолкла, «свобода» скользила меж пальцами. Прогремел гром. Молния громко ударила оземь. Звон, хлопок. Почти что тишь.

—Сяо! Я притащил нам рисовых пампушек!