Не место для бабочек I: Пленные во тьме

Демонов Ланн представлял вполне определенно: эдакие здоровые мужики, мускулистые, метра в четыре ростом. На худой конец, нечеловечески жуткие со зловеще сверкающими красными глазищами. Или хотя бы те же суккубы с инкубами, неестественно прекрасные. То, что только что перестало дергаться на полу, не походило ни на первых, ни на вторых, ни на третьих. Скорей, на сбрендивших гномов-переростков, злоупотреблявших нездоровой пищей и публичным обнажением. Сиила со знанием дела назвала этих уродцев «дретчами»… или «дротчами»?.. Каким-то куцым, коротеньким словечком, острым и обрывочным, как и зубы недоростков, в два ряда торчавшие из пасти. Скрип волочимой по полу тумбочки съел самую главную букву, и теперь Ланн даже не пытался вспомнить, как именно звучало название. Чисто теоретически у демонов должен бы быть собственный язык (иначе как они координируют атаки), но маловероятно, что у дретче-дротчей было право голоса в этом вопросе. Как минимум потому, что говорить с таким количеством иголок в пасти попросту невозможно. В зале, где состоялась не слишком эпичная, но достаточно длинная драка (битвой это назвать сложно) с неожиданно ловкими дретчами, культисты призывали своих господ. Об этом говорил огромный круг в самом центре, изрисованный корявыми значками. Выполнен он был самой типичной для этих мест краской — кровью гуманоидов. «Палитры», успевшие закоченеть, лежали поблизости, аккуратно выложенные по кругу. Среди мертвецов была парочка людей, полуэльф и тифлинг, все в простой фермерской одежде. И Ланн, старый Ланн, таскавший «всякую гадость» из пещер в Натхолм, должен бы быть в ужасе. Снова жертвы, снова среди гражданских — не похоже, чтобы кто-то из бедно одетых мертвецов служил в рядах культистов или крестоносцев. Но коленки не подкашиваются, пальцы на руках не сводит судорогой, сердце не подпрыгивает к горлу — этот Ланн, перемазанный кровью по самое ухо, весь в пыли и каменной крошке, буквально за рог украденный у Фаразмы трижды за день, почему-то относился к смерти почти философски. Жалко, мол, несчастных, но, если сейчас упасть и расплакаться, претендентов на жалость станет еще больше. И самого себя пожалеть уже не получится, трупам несколько фиолетово, что там с ними происходит. Раскиснуть можно будет потом, за кружечкой крепкой настойки, а сейчас надо крепиться, храбриться и махать оружием. Всему свое время. — Кажется, добрались, — Сиила потрогала прочно запечатанную дверь без ручки, полностью утопленную в каменную кладку. На двери имелось пятиугольное углубление, служившее замочной скважиной. Ключа к ней не прилагалось. Камелия молча поставила рюкзак и принялась доставать из него цветные бутыльки, Мерисиэль с тяжелым вздохом опустилась на каменный пол, а Сиила, насвистывая что-то под нос, потащила за руки дретчей прочь из зала. Похоже, энтузиазмом закончить с культом сегодня горел только один из компании. — Как?.. чего? В смысле — привал? — опешил этот единственный, ощущая, как волна бурного недовольства поднимается от урчащего желудка к пересохшему горлу. — А культ? — Заперто, — пожала плечами Камелия. — Замок магический, а заклинаний у меня не осталось. Теперь аристократка готовила костерок, ловко дробя антикварную тумбочку на хворост — стало понятно, зачем Сииле понадобилось ее тащить. Ланн ощутил себя рыбой, выброшенной на берег — ярость и бесстрашие, требовавшиеся ему как кислород, сейчас старательно отсекали гремящим походным котелком. Мерисиэль понюхала посудину, фыркнула и деловито подала сооружавшей вертел Камелии. Сиила вернулась с несколькими свежими яблоками в охапке (они стояли на той самой тумбочке) и сгрузила их Ланну в руки. — Дежурить будем по очереди, — распорядилась Мерисиэль. — Ланн, будешь первым, Сиила — за ним. Я заряжу походный алтарь и лягу спать, Камелия — с тебя маскировка лагеря, после этого… — Нет, вы серьезно? — наконец выдавил из себя Ланн, переводя взгляд с одной наземницы на другую. Все трое замерли, уставившись на него в ответ. — За дверью целая орава злющих демонов, а вы собираетесь спать?! Все вернулись к своим делам, как будто закончилось заклинание паралича. Сиила серьезно на него посмотрела, недовольно поцокала языком и, подхватив одно из яблок, снова исчезла в стороне разведанной (и походя зачищенной от неприятеля ввиду отсутствия карты) части комплекса. — А на охоте ты на постоялый двор ходил отдыхать? — ласково спросила Камелия. — Дозорный разбудит остальных в случае опасности, а проморгать ее будет сложно. Ставлю сотню золотом против пары яблок, что эта дверка не умеет открываться бесшумно. — Ланн, положи яблоки, — спокойно-приказным тоном произнесла Мерисиэль, протягивая Ланну матерчатый мешочек. — Мы не можем идти дальше. Дверь заперта. Ланн закрыл рот, хотя и собирался что-то ответить. Убедительность Мерисиэль зашкалила, яблоки послушно отправились куда сказано. Сзади уже звенела латами возвращающаяся Сиила, напевая под нос очередную кабацкую песенку. В руках у нее были подушки и пара покрывал, из которых Камелия тут же принялась сооружать подобие спальников. Все выглядело так, будто наземницы занимаются этим далеко не впервые, хотя, вроде как, и общались-то всего-ничего. Пришлось послушно опуститься рядом с костерком и с недовольным видом вцепиться в плошку с похлебкой. Позже женщины уничтожили последствия ужина, поставили пару рун-ловушек по ту сторону коридора и разошлись по местам. Сиила легла спать, Камелия и Мерисиэль поколдовали над походным алтарем Дезны и тоже окуклились трофейными одеялами. И Ланн остался в тишине. Он огляделся по сторонам, будто видел зал впервые, а не топтался в нем уже черт знает сколько. Потолок здесь был значительно выше, чем в других комнатах и коридорах лабиринта, центральную площадку, расписанную потемневшей кровью, окружали изящные колонны. Стены украшала декоративная кладка, а неоткрываемую заклятую дверь покрывала портьера с вышитым символом Бафомета. Получается, культисты сознательно, в специально украшенном помещении, принимали дорогих гостей? Тех, чьи тела вынесла Сиила. А значит, твари все-таки как-то могут общаться, несмотря на избыток зубов?.. Но больше всего Ланна, конечно, интересовало не это. До какой степени нужно ненавидеть свой род, чтобы от чистого сердца, с отдачей и помпой служить демонам? Тем самым тварям, которые паразитируют на Голарионе уже сотню лет, да и до этого не были хорошими соседями. Что происходило во всех тех головах, которые они сегодня раздробили, снесли с плеч или нашпиговали стрелами?.. А ведь что-то происходило, — вдруг осознал Ланн. Что-то настолько непонятное, что он, их убийца, сейчас сидит и думает, как оно все там работало. И в каждой голове что-то обязательно происходит, а потом кто-то просто отделяет эту голову от тела. И все прекращается. Кто берет на себя права судить, кому умирать, а кому жить счастливо? Не от этого ли права все убитые им бежали на другую сторону баррикад? Ланн знал этот суд, видел этих судей. Людям страшно, люди боятся далеких врагов и ищут поближе, чтобы отомстить за свой страх. Эту мысль он повторял себе день за днем, чтобы не сгореть в пламени собственной ненависти, не обвинить всех наземников в грехах тех, кого знал в детстве. Он повторял себе следом, что понимает мать, которая решила его оставить, понимает отца, который с этим согласился. Что понимать — это нормально, и это то, чего он действительно хочет. Но смирение не приходило, и осознание стучало в висок за несколько минут до сна и сразу после пробуждения, блуждало в закоулках грез, рвало их на куски. Оно нашептывало, что нет никакого понимания, не хочется никого понимать, а ненависть — абсолютно естественная часть его жизни, учитывая… всё. Чешую на половине тела за подвиги предков, отказ матери за любовь отца. Тех же наземников из раннего детства, грубые окрики, каждый пролетевший в его сторону камень. Но потом Ланн набирается сил и снова заводит свою мантру про понимание. День за днем, год за годом. И теперь эта мантра, кажется, впитавшаяся в кровь, вступала в бой с реальностью. Эти люди — предатели жизни, повинные во многих смертях. Они тоже ответственны за то, что случилось с монгрелами, которых они с наземницами… упокоили. И, возможно, где-то спрятаны тела подростков, за которыми Ланн сюда и пришел. Кто знает, может, этой ночью эти ребята, раздутые от скверны, придут отрывать своим спасателям головы… Стоило признаться себе — за каменной дверью детей нет. Зачем тащить в святилище пленников? Как она там сказала… падаль к падали. Монгрелы для них падаль, а падали ни в одном святилище места нет. Дети мертвы. Сердце рухнуло. Ланн медленно и глубоко втянул воздух, так же медленно выпустил его из легких. Он не смог их спасти, никого из восьмерых. Надеяться уже попросту глупо. У кого-то из ребят остались родители, кто-то уже успел осиротеть. У Найлы двое братьев, у Торела — маленькая сестра. Джули и Фарис хотели пожениться, искали подходящие амулеты. За спиной зашуршала Мерисиэль; поднялась, зашлепала босыми пятками по полу, начала ворошить походный рюкзак. Коснулась плеча прохладным бутылочным стеклом. — Выпей и ложись спать, — уселась рядом, заворачивая узкие плечи в дорожный плащ. — Я сменю, дождусь Сиилу. Ланн принял бутылку и покрутил ее в руках. Какой-то наземный алкоголь, на боку криво приклеена бумага с витыми красными буквами. Пить не хотелось. — А заклинания? Мерисиэль пожала плечами. — Хватит времени. Иди. Ланн не сдвинулся с места, снова вглядываясь в название напитка. Буквы кривились в узорах, и смысл ускользал от уставшего взгляда. Мико? Мино? Нино?.. Он хмыкнул и отставил стекляшку в сторону, снова вгляделся в коридор за приоткрытой дверью. — Они в порядке, — вдруг сказала Мерисиэль. — Кто? — Дети Натхолма, — жрица откупорила вторую бутылку, аналогичную той, что дала ему. Кисловатый незнакомый запах переплелся с висевшим в воздухе ароматом походной похлебки. — Богиня показала мне, что они в порядке. Мы успеем. — А она откуда знает? — пробка легко поддалась его пальцам. На вкус пойло оказалось куда приятней паучьей настойки. — С ними жрец, аазимар. Я видела его во сне. Культисты ждут какого-то гостя, им не до пленников. — Зачем им пленники в святилище? — Может, жертва важному демону? В любом случае, им не успеть. Ланн сделал еще глоток. Верить никак не выходило, но почему-то хотелось надеяться, что жрица говорит правду.