Птица и Колокольчик

Тук-тук-тук… хлоп! Тук-хлоп! Тук-тук-хлоп!       Ах! Какой кошмар! Я задремала! Выжимка в перегонной колбе опасно забурлила, поднимаясь к самому горлышку. Я тут же постаралась убрать ее с огня — нельзя, чтобы перегретая часть попала в уже собранные капли. Пришлось быстро искать щипцы для такого дела, но как назло после Цицерона в лаборатории творился бардак. Инструменты где попало! Аргх! Все равно… придется руками. Натянув влажный рукав рубахи на руку, я схватила колбу за горлышко, вынимая ее из зажима. Жидкость опасно сменила цвет, набухая. Все произошло практически мгновенно, разлетаясь по всей лаборатории осколками и горячими каплями. Я прикрылась второй рукой, не давая частицам поранить глаза. Ещё не хватало потерять зрение от своей ошибки.       Но остаток яда болезненно обжигал обнажённые руку и шею, и мне не оставалось ничего, кроме как кинуться к озеру в Убежище, чтобы умыться. Все спали. Слышался болезненный храп Фестуса и рычащее дыхание Арнбьорна из комнаты Астрид. Хорошо, что никто не проснулся от моих криков и грохота.       Жжение яда напомнило о себе, заставляя меня ускориться и спуститься к озеру, на ходу развязывая бордовый кушак. Скинув его на камень как подстилку, я сбросила и рубашку, туда же полетели брюки с сапогами. В один момент жжение стало невыносимым, и мне пришлось спешно прыгнуть в холодную воду. Холод мгновенно овладел всем телом, и я поежилась, но нужно было срочно смыть всё. Косу тоже пришлось распустить, чтобы вымыть мелкие осколки и капли. Потемневшие волосы облепили шею и плечи, цепляясь за ожоги от яда и причиняя боль от любого движения. Ах, стоило нанести мазь на раны, пока не стало поздно. Не хватало себя еще украсить шрамами по своей глупости.       Закончив купаться и прилично так замерзнув, я вынырнула из озера, усаживаясь на устланный кушаком камень. Кожа покрылась мурашками, заставляя поежиться от неуютного холода. Ожоги тупо ныли. Ах, так оступиться из-за дурацкой усталости. Так глупо. — Тц-тц-тц, — мужской смеющийся голос за спиной раздался слишком неожиданно, заставляя меня застыть, чудом не выронив из ослабших пальцев баночку с мазью.       Широкая ладонь опустилась на израненное плечо, осторожно убирая в сторону мокрые волосы. А я сидела как изваяние, устремляя взгляд на зеркальную гладь озера. Хотелось расплакаться и сжаться, стыдливо закрывая обнаженное тело. — Какая неаккуратная лекарка, — смешливый голос Хранителя был тише обычного. Он словно не хотел лишнего шума, успокаивая и меня, панически сжавшуюся от неуютного внимания. Но вот шут стянул со своих рук перчатки, кидая их на кучу снятой одежды, и забирая из рук лекарство.       Ассасин легко коснулся ран, нанося мазь на пострадавшую кожу. Касания почти не ощущались, словно горячие пальцы лишь мягко порхали над остывшей кожей. От каждого касания по спине пробегали мурашки, и я поймала себя на мысли, что волнение осторожно отступило, оставляя лишь тягостное ожидание очередного касания. — Тц-тц-тц, а Цицерон надеялся, что ему показалось. Взрыв! Настоящий взрыв, — он посмеялся, перехватывая пострадавшую руку и внимательно изучая язвочки. — О, какая жалость. Так пострадать. Вставай, птичка. Пойдем.       Отпустив руку, шут с усмешкой посмотрел на мою все еще сгорбленную спину, буквально прожигая кожу и плоть своим взглядом. Сердце гулко забилось в горле, не давая толком ответить. Да что же сегодня происходит? Почему? Почему мне так не везет? — От-отвернись, — наконец удалось прошептать через силу.       Цицерон в отражении хищно оскалился, вызывая очередной приступ дрожи в груди. Но на удивление он отступил на пару шагов от камня, наконец отворачиваясь. Я подняла голову, удивленно озираясь и не понимая… он выполнил просьбу? Это поражало. Но терпение шута никогда не было долгим, так что я поспешила надеть белье и брюки. Рубашка безбожно была испорчена ядовитыми разводами. Немного помедлив, я подняла свой кушак, перевязывая его на манер топа, который носили ещё в Валенвуде. Было бы удобно, не будь Скайрим холодным местом, где щеголять с голым животом — как минимум странно, а как максимум — смертельно. Шут нетерпеливо обернулся, сперва хмуро изучая мой вид, а после и вовсе сгибаясь пополам, сдерживая смех. — Что? — я смущенно опустила взгляд, натягивая сапоги, — Я выгляжу странно? — Нет-нет! Птичка выглядит так… странно, но красиво! Да-а, босмерка выглядит совсем по-южному! — мужчина затряс рыжей головой, словно соглашался сам со своими мыслями. Тихий звон бубенцов на шапке наполнял повисшую между нами тишину, которую пока никто не прервал. — Точно! Ранки. Противные мелкие ранки станут шрамами. Не-ет, надо быстрее все перевязать. Идем, Цицерон тоже умелый в лечении. Маленькой босмерке не стоит переживать.       Шут протянул руку, все ещё свободную от плотных перчаток. Я осторожно вложила свою ладонь в горячую хватку имперца. Длинные пальцы осторожно обхватили мою руку, стараясь не беспокоить раны на коже. Второй рукой я прижала к себе сложенную рубашку с укутанными в нее перчатками ассасина. Он, немного помедлив, направился наконец в сторону своей комнаты, придерживая меня за руку. Мне было совестно от того, как глупо я пострадала, но в то же время и интересно. Словно приоткрылась сейчас некая завеса между масками человека, показывая что-то доселе невиданное. — Проходи, — толкнув узкую дверь в комнату, шут отпустил мою руку и вошёл первым. Он что-то тихо бубнил себе под нос, кинувшись к сундуку в изножье кровати, принимаясь копаться в его недрах.       А я скромно топталась на входе, наслаждаясь застоявшимся теплом в комнате. Его спальня была очень маленькой и хорошо прогретой от близости кухни. В ней было мало одежды и прочего, ещё меньше — предметов обихода. Стояла узкая кровать, устланая шкурами и соломой, с покосившейся рядом тумбочкой. На ней, как и на столе, покоились уже изрядно растаявшие свечи. Маленький столик. Один стул. Один сундук. И ничего, что указывало бы на обжитость комнаты.       Я прошла внутрь, поймав на себе смешливый взгляд. Он плавным жестом указал на кровать и, дождавшись когда я все же сяду, взял вновь пораненную руку. Лекарство, что он сжимал в своей руке всю дорогу, нагрелось, по ощущениям практически обжигая кожу. Густо наложив мазь на каждую рану, даже на самые незначительные, шут практически мастерски укрыл всё широкими полосами материи на ладони и запястье. Был даже незаметен тихий бубнеж Джокера с самим собой, что усталым мозгом воспринимался не тяжелее, чем фоновый шум. Даже привычно… может, он и не такой чудик, каким кажется?       Вздрогнув, я поймала себя на мысли, что думаю о причинах безумия Хранителя. Это было не похоже на привычное сумасшествие, что дарил Шеогорат. Не было это и безумием от знаний, который даровал Хермеус, уж не мне о таком не знать. — Я сделал пташке больно? — шут странно улыбнулся, переворачивая зажатую между его ладонями руку то так, то эдак, словно следил за реакцией. Чуть поморщившись, я вздохнула, откинув голову на теплые камни. Боли как таковой уже не было. Лишь дискомфорт.       Горячие по сравнению с моими, пальцы коснулись обнаженного горла, растирая лекарство и на его мелких ранках. Что же, это рекорд — я сижу уже почти десять минут, не убежав от непривычных касаний. А мужчина, закончив наконец процедуру, отстранился, забирая свои перчатки из кучи вещей и надевая их на руки. Что же, все закончилось так же стремительно, как и началось. Я могла спокойно встать и уйти в свою комнату, если повезёт.       Но почему-то не ушла. Сама не знаю почему, но я продолжила расслабленно сидеть, пригревшись. Удивительно неудобно по жизни быть той ещё мерзлячкой. — Цицерон сделал что-то странное? — ассасин посмеялся, седлая стул и складывая руки на спинку. — Босмерка выглядит слишком уставшей. Того и гляди, умрёшь от любого касания.       Я чуть приоткрыла глаза, наблюдая за шутом. Опасности не ощущалось, даже становилось как-то… уютно.

***

      С тихим бормотанием голова девушки наклонилась на бок. Кажется, она так быстро задремала, будто отключилась нажатием кнопки. Убийца смотрел на свою темную сестру, внимательно скользя взглядом по лебединому изгибу шеи, что изуродовали новые раны. Худые плечи покрылись мурашками от разницы температур, выделяя ещё больше россыпь веснушек на светлой коже. И тишина уже не так пугала. И голос в голове лишь бормотал о чем-то своем. Мужчина, чуть подождав, опустил эльфийку на кровать, и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. Его ждали дела. По обыкновению убийца мало спал, скорее перебиваясь небольшими моментами дремоты. Слишком пугала тишина, и ночами она оглушала, заливалась в уши тухлой водой, добираясь почти до мозга. Лишь хохот в такие моменты позволял вздохнуть куда свободнее. В святилище Хранителя встретила все та же тишина, что нарушалась шумом водопада. Гроб неизменно стоял на постаменте, наглухо закрытый от лишней влаги и от возможного мародерства со стороны Астрид. Цицерон обошел комнату, по привычке насвистывая какую-то старую песенку, и зажег ладан. Тяжелый аромат наполнил комнату, и запах сырости больше не беспокоил чуткий нос ассасина. — Тишина и одиночество… Ах! Как же твой бедный Хранитель устал. Ты ведь не заговорила ни с кем. Нет, все так же безмолвна, — мужчина присел на каменную скамью, подмечая забытую на днях книгу. «Маннимарко, Король Червей». Точно, это была книжонка босмерки. Значит, она приходит сюда, читать под безмолвным надзором Матери Ночи. — Скромный Цицерон думал… надеялся, что Матушка заговорит. Хоть с кем-то! Но пока нет достойных. Нет того, кто смог услышать голос… Как же горестно! Горестно, что Цицерон так долго ждет. Ищет!       Взяв в руки книгу, шут подскочил со своего места, кружась. Ха-ха-ха! Его натужный смех разнесся по комнате, ударяясь в закрытые двери. А он все так же плясал с книжкой, замирая у самого гроба. — Конечно, Цицерон не смеет злиться… Нет-нет! Я могу лишь ждать. Но так надеялся, что вот-вот голос твой услышат! Месяц! Кажется, Цицерон ошибся, когда решил приехать сюда. Но тут остались наши братья и сестры… — он еще раз бросил взгляд на книгу, укладывая ту на место. Тишина все так же не стремилась уходить. — Не-ет, Цицерон не может указывать, кого ты должна избрать. Остается только ждать. Да, Хранитель будет ждать столько, сколько требуется.       Его голос, все такой же надрывный, звучал глухо из-за закрытых дверей, но чуткие уши Бана улавливали каждый чертов звук. Ассасин хмуро смотрел на дверной проем, все еще страдая от бессонницы. Редгард все еще ждал возвращения Аккуш, чтобы не оставлять девушку ночевать где придется. Да, слова Астрид его очень сильно обеспокоили, он переживал за причастность алхимика к возможному заговору. Это место — новый дом для таких как они, кто убил или убивает ради своего удовольствия или наживы.       А ради чего убил он? Парень перевалился на спину, прикрывая глаза и стараясь вспомнить. Тогда он вроде был в половину младше чем сейчас. Еще совсем мелкий мальчишка. Или это было пару лет назад? Память упорно отказывалась работать, заставляя Бана лишь зло хмуриться. Да, точно. Он жил в многодетной семье. Перебивались они лишь грошами за работу в порту Хаммерфелла. Воспоминания принялись сгущаться и темнеть, обретая форму неясных монстров-образов. У него была старшая сестра. Работала с матерью на рынке, торговала и заботилась о младших.       Болезненная вспышка окрасила воспоминания в красный, смазывая образ изуродованной сестры. Переломанная пташка, что лежала в проеме между бочками, и смотрела своим безжизненным лицом прямо в плачущее небо. А двенадцатилетний Бан стоял под этим ливнем и смотрел на то, как его сестра внутренне трескалась, как плохо обработанная статуя. О, он помнит как нашел тех ублюдков-моряков. Помнит как схватил кухонный нож и с ревом напрыгнул на одного. Как его тощее обезьянье тело сжалось тугой пружиной, давая тому новые силы. Он резал и резал обидчиков, пока их животы не разродились спутанными кольцами кишок. Он рычал и резал. И ему было не страшно и не больно. Ему было все равно.       Сестра так и не оправилась. Что-то в ее хорошенькой кучерявой головке надломилось, перестало работать, оставляя странный отпечаток. Она боялась всех. Даже своих братьев. Босмерка напоминала о сестре. Не своей внешностью или исключительной заботой. А страхом в глазах, что проскальзывал от мужских касаний. Как отвращение и боль проступали сквозь каменную маску, когда она думала, что ее не видно.       Нет, она точно не могла быть в сговоре с сумасшедшим. Только не она.