Блуждающий огонь

      Он показался пустым и склонным к дешёвому эпатажу мальчишкой, когда на первой лекции, перебив профессора, громко и с удовольствием спросил, сколько нужно стрихнину, чтобы убить человека. Тем и привлёк внимание, впрочем, ненадолго, мысли были заняты не тем. Эверт даже не знал, как он выглядит, не оборачиваться же на подобную глупость. Это потом уже, случайно, узнал его в коридоре по голосу — почти детскому, слегка неуверенно спотыкающемуся, странно сочетающемуся с лощёной, хоть и слегка беспорядочной из-за длинных растрёпанных волос внешностью, худым скуластым лицом и холодным взглядом серых глаз. Никакого интереса к нему не было, но, проходя мимо, Эверт всё же остановился, спросил насмешливо:       — Кого вы собрались травить, сударь?       Тот смерил взглядом, усмехнулся язвительно.       — Это как получится. Может быть, вас.       — Да вы опасны, — Эверт засмеялся и пошёл дальше, забыв и думать об этом мимолётном разговоре.       Поэтому, когда на следующий день любитель ядов с независимым видом уселся рядом с ним перед одной из лекций, Эверт сперва и не узнал его.       — Вы давеча спросили, кого я травить собрался, — напористо заговорил он, напряжённо глядя куда-то сквозь кафедру. — Знаете, два года назад я пытался сделать это с собой. Но в последний момент испугался. Да-с, испугался.       Он побарабанил пальцами по столу. Эверт, прищурившись, рассмотрел его ещё раз. Во внешности на первый взгляд никаких особенных примет неврастении не наблюдалось. Впрочем, что-то изломанное в его облике всё же было.       — Что же вас сподвигло? — без особого интереса спросил Эверт.       — Неважно. Важно другое. О трусости своей я жалею, но вот видите, вам о ней рассказываю. Может статься, не такой уж я и трус. Потом оказалось, что глупость всё это, и не нужно. И даже стыдно, пожалуй. А всё же смалодушничал, пусть и глупость.       — Не трусость, а обычный здравый смысл. Но зачем вы мне это рассказываете? О подобном скорее в кабаках откровенничают.       — А зачем вы меня спросили?       Он помолчал и вдруг небрежно протянул руку:       — Фёдор Кольцов. А насчёт кабаков вы правы. Не желаете после лекции?       — Исповедаться хотите? — фыркнул Эверт, пожимая его ладонь.       — Нет. Выпить.       Слушать чужие пьяные излияния у Эверта не было никакого желания. С другой стороны, Кольцов показался теперь глубже, чем на первый взгляд, а вечер был свободен.       В полутёмном подвале, кривя независимую усмешку, Кольцов пил «Трёхгорное» и развивал сложную теорию недостижимости всеобщего счастья без жертв.       — Тот, кто не жалеет себя ради блага общества, — презрительно говорил он, откинувшись на спинку колченогого стула и пуская в потолок сизые кольца дыма, — имеет полное право не жалеть и других.       — Откуда вам знать, что для общества является благом? — щурился Эверт. — Вы что же, так хорошо изучили желания хотя бы тех, кто вокруг вас?       — Все люди в сути своей одинаковы и хотят одного и того же, — бросил Кольцов. — И потребности у всех одни. Или будете с этим спорить?       — Помилуйте, не люблю спорить. Но вы уверены, что сами хотите именно того, что называете «благом», да ещё всеобщим, а не чего-то совсем другого?       — Демагогия, — Кольцов нетерпеливо махнул рукой и залпом допил пиво.       Эверт пива не любил, и, задумавшись над так и не тронутым, стремительно нагревающимся лафитником водки, скользил взглядом по его губам — фигурным, упрямым и жёстким. Лицо у Фёдора было странным: заметное на первый взгляд, и даже нарочито выделяющееся, его совершенно невозможно было восстановить в памяти, закрыв глаза. Сочетались в Кольцове и детское желание высказаться пооригинальнее, и затаённая в глубине души неуверенность, и что-то, совсем глубоко, — больное и раненое, спрятанное столь ревностно, что становилось очевидным.       — Сколько вам лет? — невпопад спросил Эверт.       — Двадцать три, — Кольцов с непонятным вызовом вскинул взгляд. — А в чём дело?       — Праздное любопытство, — хмыкнул Эверт и, поколебавшись, всё же опрокинул лафитник, задержал его в пальцах, не торопясь вернуть на потёртую столешницу. — Старше меня, стало быть… И всё-таки, почему вы хотели отравиться?       Кольцов криво усмехнулся.       — Ну, это уж сущая глупость. Невеста ушла. Да не к кому-нибудь, а к дружку моему лучшему. Я сейчас, знаете ли, даже рад, что они свою натуру показали, лучше рано, чем поздно. Сейчас бы я и не стал жениться, слишком хорошо их сестру изучил. С ними скорее с ума сойдёшь, чем что-то путное выйдет.       — Именно поэтому я предпочитаю иметь дело с мужчинами, — хмыкнул Эверт и улыбнулся кошачьи: больно уж забавно смотрелась растерянность на непривычном к ней лице.       Кольцов смотрел внимательно, изучающе, поглаживал краешек пустой кружки. Удивлённое лицо его показалось даже милым. Потом уголок его губ пополз в нервную усмешку.       — Вы что же… Никогда не знали женщин? — после паузы спросил он.       — Отчего же, знаю, и неплохо. Это опрометчиво — не любить того, чего совсем не знаешь. Не будем о них.       Эверт закрыл глаза, чувствуя на себе напряжённый, любопытный взгляд. Это было забавно и даже приятно. И уж всяко интереснее утопических разглагольствований.       — Да, кстати, — Эверт приоткрыл один глаз и склонил голову набок. — Вы так смело рассуждаете о некоторых материях… Со мной можете ничего не опасаться, но с другими я бы не советовал.       — Давайте уже перейдём на ты, — вдруг предложил Кольцов. — Зная друг о друге…       — Не считаю, что сказал или услышал нечто предосудительное, да и не знаешь ты обо мне ничего, но изволь. Тео, — не удержавшись, с удовольствием добавил Эверт и прищурился.       Видов на него не было. Игралось по привычке, пьяно — не от водки, от жизни, а может и от её отсутствия. Никто был теперь не нужен, и уж тем более Кольцов со своим щенячьим максимализмом. Впрочем, будь он неприятен, не сидел бы с ним теперь, не слушал бы про Чернышевского. Иногда в глазах Кольцова проскальзывало вдохновенное и мечтательное выражение, зрачки его расплывались, и тогда он становился решительно симпатичен. И всё же общество его слегка утомляло, а того, что он говорил, нельзя было вспомнить и через минуту.       — Мне пора идти, — мягко сказал Эверт спустя какое-то время.       — Да? Сколько теперь?       — На моих часах нет стрелок. До завтра.       Мокрая осенняя мостовая стелилась под ногами, прянично поблёскивала брусчатка. Идти по залитой светом газовых фонарей Москве можно было куда угодно, и никуда не хотелось. По Тверской Эверт дошёл до Лесной, подошёл к бревенчатому двухэтажному дому, негромко постучал в дверь под вывеской «Переплётная мастерская В. С. Туманов и сын». С тех пор, как вернулся в Москву, так и не удосужился зайти.       Дверь открыл Алонсо, в миру Алексей, худой, черноволосый, двадцати восьми лет от роду, и несколько секунд внимательно смотрел на Эверта своими умными тёмными глазами.       — Можно, я немного побуду у тебя?       — Заходи, — пожал плечами Алонсо. — Только тихо, все спят.       Из-под ног шмыгнул серый пушистый сгусток кота. Пахло столярным клеем. По скрипучей лестнице поднялись наверх, прошли по тёмному коридору. В комнате на столе неярко горела одна керосиновая лампа. Окно было открыто, и слышно было, как на улице расходится дождь, шумит по листьям на внутреннем дворе. Повинуясь приглашающему хозяйскому жесту, Эверт растянулся на диване и закрыл глаза.       — Откуда ты? — спросил Алонсо.       — Не знаю. Из Петербурга. Но это давно, ещё в августе.       — Хм. Вернулся?       На фоне лампы темнел его красивый худой профиль. Захотелось спать, а может быть просто позволить сознанию уплывать куда-то далеко, в тёмные и спокойные воды.       — Да, — ответил Эверт. — Больше не могу. Это всё не нужно.       — В тебе что-то изменилось. У тебя всё хорошо?       — Всё прекрасно. Но я смертельно устал. От всего, и особенно от себя. Тоска. Как твоя Дульсинея?       — Не моя, — Алонсо задумчиво погладил подбородок. — Она давно от меня ушла, и я не знаю, где она теперь. Ты что, в кого-то влюбился?       На грудь навалилась тяжесть и заворочалась, устраиваясь удобнее.       — Имел неосторожность. И, к сожалению, взаимно. Но это давно кончилось, почти год назад. Год назад… — Эверт закрыл глаза и нервно усмехнулся. — Я устал. Любить мне не понравилось, но ещё хуже, когда любят меня. Одно время я вполне ожидал, что меня пристрелят у парадного от избытка чувств. Впрочем, это, конечно, не любовь.       Странно было, что прошёл целый год. Проплыл, пролетел в безумном тумане, будто и не было его, и всё, что происходило год назад, оказалось последним, что ещё отпечаталось на поверхности памяти.       — Да что случилось?       — Я не знаю, — признался Эверт, натыкаясь мыслями на глухую стену. — Может быть, ничего, а я просто сошёл с ума. Или я действительно слишком чужой на этом свете, что мне всё это не нравится. Другие живут так, и даже не знают, что бывает иначе. Так всегда было и будет. Я бы хотел уметь так же.       — Не забывай, кто ты, — проговорил Алонсо. — По крайней мере пока ты здесь.       — А был ли я вообще когда-нибудь? Нет даже того, что можно назвать мной. Может я и есть только то, что видят другие.       Дождь постепенно затих, только капли, потревоженные ветром, вразнобой, дробно и тоскливо стучали обо что-то металлическое, да шелестела, шептала берёза под окном. На душе было спокойно и темно — забытое, волнующее чувство.       — Я бы хотел после смерти стать ветром над сумеречными полями, — тихо сказал Эверт. — Полоска догоревшего заката, облака, луна, всходящая над лесом. Может быть, река. И больше никого. Или волком, одним, последним. Душой волка. Я знаю, отчего Бог создал человека, Алонсо.       — Отчего?       — От одиночества.       — Хм. Возможно.       — Но я предпочёл бы одиночество.       — А у меня и выбора нет, — Алонсо встал, достал из шкафчика тёмную бутыль и разлил содержимое по рюмкам. Эверт, не возражая, наблюдал за ним из-под полуопущенных век.       — Ты закончил университет? — спросил Алонсо.       — Нет, ушёл за год до окончания.       — И что теперь?       — Теперь на медицинском.       — А мог бы уйти жить в лес. Мда… Кафедра душевных болезней?       — Не приведи Господь. Терапия. Душевнобольных мне и в жизни хватает, — поморщился Эверт и пригубил горький бальзам. — Впрочем, кто из нас до конца здоров?       — Жаль, из тебя получился бы неплохой психиатр… Терапия, значит. И что, я смогу к тебе обращаться?       — А что у тебя?       — Рука, — хмыкнул Алонсо. — Пальцев почти не чувствую, двигается с трудом. Сначала думал — паралич разбил, но нет. Болит всё время, иногда только морфином и спасаюсь. Врач ничего не нашёл.       — Дай посмотрю.       Он протянул левую руку и Эверт осторожно взял её, подержал, послушал пульс.       — Да, я чувствую, — рассеянно проговорил он. — Спина не болит между лопаток?       — Побаливает иногда. Когда ты держишь, полегче как будто.       — Это сердце, — сказал Эверт, массируя кончики пальцев, потом нажал на запястье. — После чего началось?       — Да так… Как ушла, так и началось. Я предполагал, что это нервное.       — Да-да… — Эверт, чуть хмурясь, грел в руках его лёгкую сухую ладонь. — Лечить тебя я не возьмусь, у меня пока нет ни знаний, ни опыта. Но специалиста найди. Тот, к которому ты ходил, не подойдёт.       — Мне действительно легче.       — Я рад, — вздохнул Эверт, чувствуя, как слегка немеет кончик левого мизинца. — Полей мне на руки и дай ещё выпить.       — Что в Петербурге? — без интереса спросил Алонсо, разливая бальзам.       — Столичная публика пребывает в перманентном истерическом припадке и сама от себя в восторге, — усмехнулся Эверт. — Всё это напоминает хлыстовские радения, только гораздо более фальшивые и с претензией на утончённость, всё как ты любишь. В моде пошлятина вроде Брюсова и Добролюбова. Последнего я, кстати, встречал. Есть, впрочем, и другое, если копнуть глубже, но этого добра и тут хватает. Да, всякого рода мистические кружки, преимущественно западного толка, расплодились как грибы… К слову о грибах. Что нового в Москве?       — Всё почти так же. Но теперь скучнее. Я мало кого вижу теперь.       — Не думаю, что скучнее, чем в Петербурге.       — Недели через три, может быть, соберёмся где обычно. Приходи, если хочешь.       Шёл от него, ища в себе точку опоры, и всё равно не находя. Это было не ново. Сложнее было вспомнить то время, когда она была. Её и не должно было быть. Где теперь он сам, давно уже не понимал. Уже не в Москве, уже не в Петербурге. Оторвавшись от одного берега три года назад и поболтавшись у другого, перестал находить что-либо в других и в себе самом, прошлое тихо тлело, а нового так и не родилось. Обратно не хотелось. Не хотелось к тому себе, что, сам того не заметив, тихо почил год назад. Бессмысленно было пытаться воскресить его, зная, что всё, в сущности, кончается одинаково, и совсем не так, как представлялось вначале. Жила где-то на задворках память о минувших московских вечерах и ночах, лесных, уличных и подвальных, с запахом прелых листьев, дымного пороха, ладана и водки. О других, питерских, с их лощёными гостиными и тонкими, надменными, но крикливо-банальными и пустыми рассуждениями в опиумном дыму, помнилось хуже. Но и то, и другое, надо думать, дошло до своего предрешённого финала. Если и суждено было вернуться, то уже кем-то совсем другим. Что будет дальше, и будет ли вообще, помыслить было сложно. К вопросу «где я?» цеплялся другой, старый и не менее важный и, пожалуй, никогда не бывавший достоверно разрешённым: «кто я?», но на него уж точно не было сил. Был ещё вопрос, попроще и попошлее: «что делать?», впрочем, ответ на него был очевиден.       Возник не к месту Кольцов, и Эверт слегка улыбнулся, припомнив его удивлённое лицо. Он был понятен и прост, а его уверенности в собственной правоте можно было позавидовать. Пожалуй, именно чего-то подобного, земного, и не хватало сейчас. Завязывать с ним отношений Эверт, конечно, не собирался. Дразнить гусей было приятно, это развлекало, и в целом это, как и безоглядное джентельменство в обращении решительно со всеми, от детей и молодых симпатичных мужчин до древних старух и подзаборных пьяниц, вошло в привычку и являло собой что-то вроде любовной игры, за которой, однако, далеко не всегда стояло желание. И всё же в Кольцове было нечто привлекательное, и, будь теперь чуть побольше сил, может и занялся бы им… Впрочем, нет, у него же драма, которую он, по его словам, уже забыл, но, очевидно, ранящая его до сих пор. Трогать таких Эверт себе не позволял.       Кольцова, тем не менее, всё это занимало, а может быть Эверт показался ему подходящим, удобным собеседником: почти не спорящим и молчаливым. Так или иначе, но спустя примерно неделю он снова позвал выпить, на сей раз к себе домой. Зачем-то пошёл, а что именно влекло к нему, не понимал и сам.       — Я спёр его в трактире, — довольно рассказывал Кольцов про бутылку вина, возясь со штопором. — Я там служу половым. Имею право, всё равно не платят ни черта.       — Зачем же ты там работаешь, раз не платят? — спросил Эверт. — Ты можешь брать учеников. Ты ведь кончил гимназию в этой своей… Самаре.       — В Саратове. Не напоминай.       Кольцов отмахнулся и вытащил пробку. Разлил сурово, по чайным стаканам. Смотреть на него, когда он был чем-то занят, оказалось приятно. Слегка опьянев, он снова завёл свой разговор о социальном неравенстве и о несправедливости.       — Послушай, у тебя кроме этого за душой вообще ничего нет? — не выдержал Эверт.       — О чём ты? — Кольцов взглянул удивлённо и вызывающе. — Кроме этого ничто не имеет значения. О чём же предпочитаешь говорить ты?       — Не знаю, — усмехнулся Эверт и подошёл к окну, выходящему на Свешников переулок. — Я предпочитаю вообще не говорить. А людям почему-то угодно изливать мне всю свою подноготную. Может, я похож на священника или на специалиста по дурным болезням? Один недавно, зная меня всего пару часов, подробно рассказывал, как год назад подцепил гонорею у проститутки. Кажется, хотел впечатлить меня самим фактом посещения публичного дома, как гимназист. Это всегда так прозрачно и пошло… Я страшно устал, — признался он вдруг, касаясь холодного стекла.       — Ты сравниваешь революцию и гонорею? — хмыкнул Кольцов.       — Какая разница? Всё это пустота.       — Ты не прав. Это важно, — заявил Кольцов. — Если все будут думать, как ты, никогда ничего не изменится.       — Оно и так никогда не изменится. Разве что форму может поменять, — вздохнул Эверт, следя за женщиной в ярко-красном платке. — Человеческую природу ты не поменяешь. Единственный, кого ты властен изменить — это ты сам.       — Готов поспорить. Изменив среду, можно изменить и сознание людей, в ней пребывающих. И, к счастью, много тех, кто понимает это. Тебе бы пообщаться с ними. Между прочим, у нас в университете есть социал-демократический кружок. Тайный, конечно…       — Почему ты так доверяешь мне? — Эверт оторвался от окна и обернулся.       — Не знаю, — Кольцов криво усмехнулся. — На шпика не похож. Что-то есть в тебе… Ты как будто небезнадёжен, разве что несознателен. Но это исправимо.       Эверт отошёл от окна и вернулся обратно за стол. Кольцов задумчиво постукивал по столешнице, покачивался на стуле. Волосы его были поэтически растрепаны, брови слегка нахмурены.       — Я подобным переболел лет в шестнадцать, — мягко улыбнулся Эверт. — Так что перевоспитывать меня поздно. Да я бы тебе и не позволил. В эту реку дважды не войти, и незачем. Было бы странно с моей стороны по-прежнему делать вид, что я во всё это верю.       — Чем же именно ты переболел? — прищурился Кольцов.       — Ну, были такие… — легкомысленно откликнулся Эверт. — Любители стычек с охранкой. Но и они нынче не те, и я не тот. Я вообще не понимаю этой тяги к сборищам и коллективным обсуждениям. Что это, попытка почувствовать себя чуть более нужным и чуть менее одиноким? Так это всё иллюзия.       — Индивидуалист, — фыркнул Кольцов. — В то время как большая часть народа даже лишена возможности рассуждать о таких вещах и думает только, как бы не помереть с голоду.       — Есть такое, что поделать. Но хотят ли они вообще об этом рассуждать? Я и сам-то не хочу…       — Ты, я смотрю, хочешь остаться в стороне. Жизнь не всегда, между тем, даёт такую возможность. И в конечном итоге ты либо с теми, либо с этими.       — Кто же поставил меня перед таким выбором, Господь Бог? Или ты?       — Ты играешь в нигилизм.       — Странно слышать это от тебя, — рассмеялся Эверт.       Глаза у Кольцова блестели шальным пьяным блеском. Он вдруг снова заговорил о браке, о том, что в будущем все отношения будут свободными и добровольными, и не будет нужды скреплять их какими-то условностями.       — В браке люди становятся собственностью друг друга, — говорил он. — Такого не должно быть. Брак давным-давно пора упразднить.       — Ты же всё равно не собирался жениться, — ухмыльнулся Эверт. — Так что тебе это и не грозит. А другим, может, нравится.       — Они сами не знают, что им нравится. А что касается меня, да, я не хочу. Я пришёл к выводу, что товарищеские отношения гораздо плодотворнее и ценнее всякого рода любовных связей. И если и хочется быть с кем-то рядом, то только с тем, кто разделяет твои убеждения и сражается с тобой бок о бок. А не тонуть в этих мещанских страстях.       — Вот как! — Эверт весело приподнял бровь и откинулся на спинку стула. — И что, есть среди твоих социал-демократов подобные барышни?       Кольцов не ответил, о чём-то задумался. Потом вдруг с выражением мрачной решимости рванулся вперёд, схватил Эверта, чуть не опрокинув на пол, и поцеловал, больно вцепившись в волосы. Не думая ослаблять объятий и разрывать поцелуй, оседлал колени и, кажется, вознамерился придушить в этом внезапном приступе страсти.       — Надо думать, ты позвал меня за этим? — тихо засмеялся Эверт, пытаясь отдышаться, когда Кольцов наконец оторвался от его губ. — Но я не разделяю твоих убеждений.       — Сейчас это неважно, — прошептал Кольцов с неожиданной нежностью, провёл по губам шершавой, пахнущей табаком подушечкой большого пальца. — А там посмотрим.       — Уже строишь планы на будущее? — усмехнулся Эверт и прикусил его за палец. — Ты такой трогательный, Тео. Я тебе даже завидую немного.       Кольцов и правда был трогателен. В глазах его, пьяных и внимательных, появилось какое-то неподражаемо-щенячье выражение, и при всей нелюбви к собакам Эверт вынужден был признать, что Кольцову оно идёт. А что им двигало — внезапная страсть, любопытство или нечто иное, ведомое ему одному — было в общем-то и неважно. С минуту он рассматривал Эверта, тяжело дыша, а потом склонился и снова поцеловал, покрепче ухватив за волосы.       — Зачем ты это делаешь? — спросил Эверт, когда Кольцов отпустил его. — Мне можешь не отвечать, но ты сам уверен?       — Я всегда уверен.       — Я не люблю излишне самоуверенных, — Эверт улыбнулся уголком губ, но рук с талии Кольцова не снял. — Но опустим. Что же ты предлагаешь теперь?       Что-то беззащитное, и в то же время наглое читалось в прищуренных глазах Кольцова. Он поднялся с колен Эверта, сделал несколько глотков прямо из горла и потянул за собой. Эверт прислушивался к своим ощущениям. В общем-то он был не против, тем более — предлагали, а Кольцов показался привлекательным почти с самого начала. Хотелось и тепла, и прикосновений, и ощущения чужого тела в руках. Медленно он встал и приблизился к Кольцову, чуть отвёл его растрёпанные патлы и коснулся губами кромки уха. В ту же секунду Кольцов схватил, толкнул куда-то, чудом не уронив ничего в тесной, шага в три, комнатушке, и с грохотом впечатал в дверь, ощупью провернул пару раз ключ в замке и столь же остервенело принялся целоваться. Натиск был неожиданным и даже забавным, и Эверт, не испытывая и десятой доли этой страсти, всё же умилился. Кольцов хватался за него с отчаянием утопающего, и можно было вообразить, что всё это время он был мучительно и безнадёжно влюблён. Тронутое этим отчаянием, в душе зашевелилось что-то похожее на нежность, и Эверт обхватил его крепче и бережнее, не успевая и уже не пытаясь отвечать. Желания это, впрочем, не добавляло, и это хотелось исправить, а своим беспорядочным напором Кольцов сильно мешал. Эверт разорвал поцелуй и всмотрелся в его лицо, пытаясь снова разглядеть в нём нежное, привлекательное. Получилось, угадалось где-то в поголубевших глазах самую малость степного разреза, в зрачках отчаянно расширенных, в скулах, чуть зарумянившихся. Легко коснулся губами его щеки, оказавшейся неожиданно мягкой и приятно пахнущей одеколоном, скользнул под ухо, перехватил крепче и удобнее, вцепившись в мягкую рубашку и тёплое, худое тело под рубашкой, и получилось — знакомо и сладко потяжелело в груди, поплыло сознание и хищно заиграла кровь. Может и впрямь получится что-то дельное? Захотелось согреть его, замученного, потерянного и нервного. Показалось, что он дрожит — не от страха или волнения, а будто бы где-то глубоко под кожей ходят слабые, беспокойные разряды тока. Кольцов тяжело дышал, рассеянно копошась руками где-то между спиной Эверта и дверью. Потом не выдержал, снова ухватил за волосы и принялся целовать, и стало смешно от его почти детской, неловкой поспешности. Сейчас его упрямое лицо казалось совершенно прекрасным, а все его политические прокламации — далёкими и неважными. Давно забытое тепло неуверенно стало разливаться в груди. Эверт отстранился и слегка запрокинул голову, открывая для поцелуев шею, но поцелуй, резкий и требовательный, снова пришёлся в губы, а на шею Кольцов положил обе руки и сильно сдавил. Первые несколько секунд Эверт, замерев, укладывал эту выходку в голове, а потом оттолкнул его от себя. Кольцов же, отстранившись, бессмысленными глазами смотрел перед собой, а через мгновение снова полез целоваться, уверенно устроив руку на горле.       — Идиот, — прошипел Эверт и увернулся.       Подумалось, что на месте его невесты тоже бы ушёл. Говорить об этом, впрочем, не стал, всё же это был удар ниже пояса. Эверт сбросил с себя чужие руки и отошёл к окну, настежь распахнул форточку. Хотелось вымыть руки и ополоснуть лицо.       — Объясни мне, в чём дело, — потребовал Кольцов.       — Вести себя не умеешь, щенок, — фыркнул Эверт. — Отопри дверь.       Вместо этого Кольцов подошёл и положил руку на плечо.       — Прости, я не знал что ты этого не любишь, — пьяно проговорил он. — Я больше не буду. Шурка. Давай продолжим.       — А с чего ты взял, что я это люблю, позволь узнать? — поинтересовался Эверт, ещё не решив, как быть.       Кольцов промолчал. После его выпада остался неприятный осадок, и, в общем-то, очевидно было, что ничего хорошего не выйдет, и не будет этого — так будет другое. С другой стороны, что-то неумолимо влекло к нему, чуть ли не сильнее, чем прежде, хотя и качество этого влечения изменилось, и нежности, да и особого интереса к нему больше не было. Решившись, Эверт схватил его за локоть и потащил к кровати, уронил на покрывало и забрался сверху. Кольцов смотрел ошалело, и безумные глаза его снова показались невозможно красивыми. Он потянулся пятернёй к Эверту, но тот отстранился и не дал ухватить себя.       — Тщщ. Тео, ты очень нетерпелив, — насмешливо проговорил Эверт, провёл пальцем по его пуговицам. — Я этого не люблю. Да и ты потом сам же будешь жаловаться.       — Шельма, — в глазах Кольцова читалась мучительная страсть, он в отчаянии схватил Эверта за талию и сжал пальцы. — Ты специально меня дразнил всё это время. Нет, ну хорошо, скажи, как ты любишь?       — Я люблю когда со мной ласковы. Когда обнимают меня и гладят. И молчат. Люблю воспитанных и послушных. Скажи, ты позвал меня за этим?       — Нет, — Кольцов закрыл глаза и тяжело задышал. — Да. Как пойдёт. А зачем ты пришёл?       — Поверь, просто так. Послушать, что скажешь. Ты симпатичен мне чем-то. Сам не знаю, чем. Лежи тихо.       Эверт замер и чутко прислушался. Из-за стен не доносилось ни звука, видно, соседей не было дома. Он пригладил пушистые волосы Кольцова, склонился и легко поцеловал его в шею. Пульс бился часто, торопливо. Устав лежать спокойно, Кольцов вцепился Эверту в загривок и рывком прижал к себе. Очевидно, ничего иного ожидать не приходилось, и это было совсем не то, что нужно, но Эверт сдался. В конце концов и это, наверное, было неплохо, а ощущения горячего и нервного кольцовского тела под собой и его сдавленно-нежного «Шурка» было достаточно, чтобы ненадолго забыть и о руках на шее, и о несовпадениях решительно во всём. Пока раздевал его и себя, Кольцов мешал, сталкивался руками, чуть не оторвал пуговицу с ворота. Под рубашкой он оказался худым и жилистым, с трогательным белым шрамиком на плече. «Зачем я это делаю? — думал Эверт, рассеянно обводя шрам пальцем. — Потому что он захотел?» Нет, ведь и сам был не против. Хотя сразу, а чем дальше, тем отчётливее было понятно, что ничего серьёзного не выйдет.       — Это я в детстве с вишни упал, — сказал Кольцов, и Эверт словно проснулся, глянул на него с интересом.       Может и выйдет. Чёрт его знает. Красив, хорош, местами даже мил. Зачем-то он был всё-таки нужен, и тянуло к нему, как к неуловимо манящей отраве. Иррационально, как стремление упасть в лужу и в ней изваляться. Несладко в этом союзе придётся обоим, но сил отказаться уже не было.       — Позволь мне согреть тебя, Тео, — прошептал Эверт, склонившись к его уху.       — Я не замёрз, — ухмыльнулся Кольцов и снова крепко ухватил за волосы.       Эверт глубоко вздохнул и закрыл глаза. С ощущением, похожим на бьющееся и осыпающееся стекло где-то в груди, свыкся уже давно, и сейчас было глупо снова подставляться со своей нежностью. Да и ни к чему она здесь, если и нужна кому-то, то только себе самому. С Кольцова, видно, хватит и простой осторожности, а себе… От того, насколько себе всё равно, иногда тоскливо ныло сердце.       Когда он молчал, он нравился определённо больше. Не замутнённая беспомощной наглостью и дерзостью красота его начинала играть мягкими и благородными красками, и он становился очарователен со своим пьяным степным разрезом глаз, с запрокинутой на измятую подушку головой, с разметавшейся светло-русой гривой волос, хоть прежде Эверт и не питал склонности к длинным волосам. Таким, настоящим и податливым, его хотелось любить. К тому же, прежде не приходилось иметь дела со столь неискушёнными, и это волновало, впрочем, добавляло и ответственности, что мешала забыться, но в конце концов снесло и её.        Потом уже, когда Кольцов, исцарапав и измяв до синяков ему всю спину, обессилено плакал, стараясь этого не показать, Эверт сидел на узкой кровати у стены и приводил мысли в порядок. Особенно острое чувство одиночества всегда накатывало после, в этом не было ничего нового. Уходить было, однако, рано. Комната медленно погружалась в сумерки.       — Тебе плохо? — спросил он Кольцова, хоть и знал, что это не так.       — Нет. Наоборот, — ответил Кольцов, и захотелось его погладить, но тут он, устыдившись, видимо, своей слабости, резко поднялся и посмотрел на Эверта блестящими, осоловелыми глазами. — Ты красивый. Отвратительно красивый. Мне даже хочется ударить тебя за это.       — Ни в чём себе не отказывай, — хмыкнул Эверт, поддавшись приступу безразличия, и закрыл глаза, привалился к стене.       — Нет. Тогда ты уйдёшь, — Кольцов закопошился где-то рядом, на лицо легла его жёсткая ладонь и сильно потрепала, а потом он придвинулся ближе и, судя по сосредоточенному дыханию, внимательно рассматривал Эверта. — Почему ты такой замороженный всё время?       — Я таким родился, — откликнулся Эверт.       — И что мне с тобой таким делать?       Эверт приоткрыл глаза. Напротив, совсем близко, сидел Кольцов, и исходящий от него звериный жар чувствовался даже на расстоянии. Эверт убрал с его лба влажные пряди и погладил его по спине. Все его нервы, вся несчастная, больная изломанность и вся детская гордость будто бы сосредоточились в выступающем позвоночнике, в худых мальчишеских лопатках — ничуть не сгладились, не смягчились.       — А чего ты хочешь? — мягко и лукаво спросил Эверт.       Кольцов целовался как сумасшедший, вдавливал в холодную стену и едва заметно дрожал. Была всё же привычка не заводить связей среди университетских, с теми, кого приходится всё время видеть, а тут дала сбой, и показалось на миг, что, может, оно и к лучшему, и даже, может быть, что-то изменится. Не подходили друг другу решительно ни в чём, но бывают ведь и исключения… Тем более, не так уж он и плох, особенно если научить его. Эверт мягко обнял Кольцова за плечи, погладил по загривку. Нет, он был хорош, особенно когда замирал в руках, хоть ненадолго переставал дёргаться и давить, и только тихо дышал. Эверт запустил руки ему в волосы и поцеловал под подбородком, под ухом, в мягкое, тёплое. Неожиданно приятно пахло простеньким одеколоном и чужим горячим телом, захотелось прихватить тонкую кожу губами.       — Ну-ну, Шурка, ты ласковый, как телок, — фыркнул Кольцов.       — Если тебе это не нравится, я могу уйти.       Кольцов, не ответив, отстранил от себя и за голову потянул вниз. Эверт бросил на него вопросительный взгляд снизу вверх — не ошибся ли, но Кольцов смотрел вполне уверенно, щурил глаза и деловито вплетал пальцы в волосы. Эверт усмехнулся краем губ и позволил надавить себе на затылок. Специалистом в подобных ласках он не был, но и отторжения они не вызывали, разве что руки Кольцова пришлось перехватить, чтобы не мешал.       Потом он, обмякший и сонный, долго гладил по лицу кончиками пальцев, а Эверт сидел перед ним и думал, что в собственном безразличии всё же есть неоспоримое достоинство: ничего не ждал, и терять было нечего. Кольцов иногда становился маленьким, мягким и милым, но стоило поддаться этому и открыться, как тут же он, подобно хорьку, вцеплялся в горло своими острыми зубками. Впрочем, так делали почти все, а он от этого хотя бы почти не становился менее привлекательным. Эверт погладил его по растрёпанным волосам. Кольцов был нервным и напряжённым, разбитым, у него болела спина и, кажется, почти никогда не расслаблялись плечи, но теперь он был несравнимо мягче, а если его гладить по загривку, он довольно запрокидывал голову и прикрывал свои тигриные глаза. Пальцы его, прокуренные, не слишком нежно, но внимательно скользили по лицу. Он лежал на подушках, а Эверт склонился к нему, и еле различал в сгустившихся сумерках его черты. Волевой, и в то же время какой-то юношеский подбородок, очерченные губы, всегда немного насмешливо сощуренные глаза. Потом Кольцов обхватил за шею и потянул к себе, уронил, довольно задышал в ухо. Эверт обнял его и провёл носом ему по щеке.       — Ты мне нравишься, — тихо сказал он.       — Ты очень вовремя перешёл к комплиментам, — засмеялся Кольцов. — Чем же именно я тебе нравлюсь?       — Утончённостью манер.       Кольцов перекатился и подмял под себя, лёг на грудь. Лицо щекотали его волосы. Не давя, он провёл ладонью по горлу, потом переложил её на плечо. Совсем близко было его горячее тело, а всё же Эверту казалось, что их разделяет холодное стекло. Впрочем, так было со всеми, и ни его вины, ни вины Кольцова в этом не было.       — Ты тоже мне нравишься. Только не пойму, чем. Непонятный ты какой-то, Шурка, неправильный. А вот тянет к тебе.       — Пойду я, Тео, — лениво проговорил Эверт. — Пора.       — Не останешься на ночь? — изменившимся, беспокойным тоном спросил Кольцов.       — Это не в моей привычке, — сказал Эверт и выбрался из-под него, стал искать одежду.       В душе происходило что-то непонятное и не слишком приятное, мучительная тоска вновь захлёстывала с головой. Хотелось, конечно, совсем не так, но поделать ничего было невозможно, только и оставалось это — серое, чужое.       — Ещё придёшь? — спросил Кольцов, сидя на кровати, и это получилось у него так доверчиво и мягко, так по-детски, что Эверт замер, не застегнув до конца рубашку, а потом подошёл к нему и ласково запустил пальцы в волосы.       — Приду.       И действительно пришёл, через несколько дней. Принёс букет алых георгинов и нежность, что успела за эти дни накопиться в сердце. В университете его не встречал, и тем легче и желаннее теперь было идти к нему. Была вероятность не застать его дома, но свет в маленьком окошке второго этажа, под самой крышей, горел, и Кольцов в накинутом на плечи пиджаке открыл дверь.       — Цветы, — хмыкнул он вместо приветствия. — Да ты меня, смотрю, с девкой перепутал. Проходи.       — Перепутал, — усмехнулся Эверт. — Только не вспомню, с какой именно.       Цветы остались лежать на столе, а Эверт оказался мягко прижат к стене и требовательно зацелован.       — Ты ждал меня? — спросил он, расстёгивая на Кольцове пуговицы.       — Не ждал. И даже был занят. Но хорошо, что ты пришёл.       Не отрываясь от Эверта, свободной рукой Кольцов скинул с плеч пиджак и набросил на разложенные по столу бумаги. От него снова пахло одеколоном и цветочным мылом. Даже если он действительно не ждал, это было славно. Эверт провёл носом по его шее и обвил руками талию. Кольцов вдруг отстранился от стены, подхватил и толкнул к кровати. Подумалось, что, возможно, и в нём проснулось что-то вроде нежности. Выразить он её, впрочем, не умел так же, как и раньше, и принялся беспорядочно и суетливо сдёргивать с Эверта рубашку, даже не потрудившись расстегнуть до конца. Терпеть эту смехотворную возню было досадно, и Эверт хотел было по привычке взять всё в свои руки, но передумал.       — Подожди. Не так, — он мягко перехватил Кольцова за руку. — Снимай медленно и аккуратно. Не торопись, я никуда не уйду. Можешь погладить меня.       Прикосновения его, не слишком бережные, ожидаемо не вызвали никакой реакции, пусть до последнего надеялся на обратное. В груди снова стало больно. Нетвёрдой рукой поймал ладонь Кольцова, прижал к губам и закрыл глаза. Зачем был с ним теперь? Оттого ли, что влюбился? Нет, ничуть. Оттого, что не подвернулось никого лучше? Будь желание — нашёл бы. Так зачем же? Виделось в нём что-то столь же изломанное, как и в себе самом, разве что другого рода, совсем другого, слишком непохожего, чтобы вместе было хорошо — так, разве что ранить друг друга, и только. Не в его вкусе, наглый, как ребёнок, не умеющий себя вести. А всё же была к нему нежность, непонятно откуда взявшаяся. Желание греть, пусть и не получая ничего взамен. Ничего не чувствуя. Кольцов был из тех, играть с кем было совестно и бессмысленно, будто ребёнка обманывать, а отпускать не хотелось.       — Подожди, — снова поморщился Эверт, вынырнув из своих мыслей, когда Кольцов, уже расстегнув рубашку, неосторожно рванул галстук. — Тео. Дай я.       — Почему ты называешь меня «Тео»? — спросил он, не выпуская галстука.       — Это всё равно, что Фёдор. Только нежнее.       Напротив, сверху, оказались его смешливые, нахальные глаза.       — Эх, Шурка-Шурка. Чудной такой.       Он склонился и, стянув наконец шёлковую ленту галстука, крепко поцеловал в шею, потом, склонив голову набок, с полминуты довольно рассматривал место поцелуя, поглаживая его большим пальцем, и вдруг метнулся обратно и сильно укусил. Эверт зашипел и вцепился ему в загривок. След, очевидно, придётся теперь дня четыре пудрить, а то и заматывать платком, если высоты крахмального воротника не хватит. Прикидывал, что лучше — утихомирить Кольцова и забрать инициативу обратно, или любопытства ради позволить ему делать с собой всё, что придёт в его дурную голову. Пудры было не жаль, но, впрочем, ради чего?..       Потом в одной расстёгнутой рубашке стоял у тёмного окна, облокотившись о форточку. Было холодно, но душно. Цветы, позабытые, так и лежали на столе без воды, белела в темноте обёрточная бумага, и хоть вянуть они ещё не начали, их, обречённых, было отчего-то щемяще жаль. Кольцов, по обыкновению благодушный и размякший после ласк, зашевелился где-то за спиной. Вспыхнула, на секунду ослепив, керосиновая лампа, зашуршали бумаги.       — Я дам тебе книгу. Прочитай к следующему разу и верни, нам надо обсудить с тобой.       Эверт обернулся и насмешливо прищурился.       — «Развитие капитализма в России»? К следующему разу… Хочешь поиграть в гимназию? Но мне это, уж прости, не интересно. Да и не затем я к тебе хожу.       — Тогда у нас с тобой ничего не получится, — важно заявил Кольцов.       — Что именно? Всё ещё лелеешь мысль сделать из меня революционера?       — Я его сделаю.       Люби его Эверт — и либо осадил бы ещё при первой попытке учить жизни, либо разлюбил, но было, увы, слишком всё равно. И всё же этот покровительственный тон начинал утомлять.       — Я уже говорил тебе, что ты очень самонадеян, — усмехнулся Эверт и взял со стола букет. — Знаешь, возможно, вы в чём-то правы. Допускаю, что даже во многом. Но меня прошу уволить. Левых я не люблю. Если так хочется кого-то воспитывать, заведи лучше собаку, это более благодарное занятие. А желание перевоспитать взрослого человека, мягко говоря, странно.       — Я старше тебя и опытнее. Ты просто боишься. Так и скажи.       — Всего на полтора года старше. А насчёт моего опыта — откуда тебе знать, что я пережил и что из этого вынес? Мой опыт просто отличен от твоего, потому ты его и отрицаешь. И ничего я не боюсь. Впрочем, думай, как тебе угодно. — Эверт оглядел комнату, отыскал кувшин с водой и поставил в него георгины. — Родители твои живы?       — О родителях моих ни слова, — отрезал Кольцов и неожиданно с силой шлёпнул книгой о стол. — Считай что их нет. А отчего же ты не любишь левых, позволь узнать?       — Они некрасивы в большинстве своём, — засмеялся Эверт. — Как на подбор. На месте охранки я бы вычислял их по физиономии.       — Опять твои шуточки, — мрачно проговорил Кольцов и вдруг вскинул голову. — А я как же?       — Ты красивый, — Эверт подошёл к нему и коснулся губами мягких, свежевымытых волос. — Красивый.       Кольцов был не только красив, но и, определённо, талантлив, по крайней мере в науке врачебной. На тех немногих занятиях, на которых он появлялся, он бывал вдумчив, с эпатажными выходками больше не выступал, а в редких разговорах наедине показывал себя вполне искушённым и способным, видно, занятиям медициной он уделял время наряду с революцией. Эверт и сам большую часть времени посвящал книгам, не имея желания выходить из дома куда-то кроме университета да занятий с учеником-гимназистом, и делать что-либо ещё. Ничего кроме и не было, но этого оказывалось вполне достаточно. Продолжая, теперь уже самостоятельно, на основе того, что успел изучить в Петербурге, заниматься тибетской медициной, как-то раз из любопытства диагностировал Кольцову пустой жар, ветер и нездоровую селезёнку, на что Кольцов выдернул запястье из пальцев и заявил, что будущему врачу стыдно верить в подобный бред. Распалённый обидой за науку и со снисходительным великодушием жаждущий просветить заблудшего, размахивающий брошюркой о лечении электричеством, он был забавен, но экспериментировать с ним Эверт больше не стал: гораздо приятнее и целесообразнее было предаваться с ним иным вещам. В них Кольцов был по-прежнему не слишком ловок, Эверта не слушал, но чем-то неуловимо пленял. Нравилось приходить к нему и нарочито игриво, вразрез его насупленной серьёзности, целовать его, прижав к стене, или, если он просит подождать, заваливаться к нему на постель и, изогнувшись и свесив голову с краю, безмолвно дразнить, нравилось держать его в руках, когда он ненадолго расслаблялся и становился податливым, как воск, нравилось мять ему плечи и кусать его за загривок, нравилось изредка ходить с ним гулять сырыми вечереющими переулками Вшивой горки, или идти к нему одному с бутылкой вина, сентиментально и сладко представляя, будто влюблён, а большего было и не нужно. Иногда Кольцов случался нежен, перебирал волосы, покрывал лицо трогательными короткими поцелуями, или проводил кончиками пальцев по разгорячённой коже, или тихо садился рядом и приобнимал за плечо. Впрочем, чаще он был нетерпелив, резок и нахален в ответ на мягкость и бережность, обнимая, с грохотом впечатывал в стену, тискал, не давая ни вздохнуть, ни ответить, и шумел, не смущаясь соседей. Пристрастившись к подобным ласкам, он всё же не любил, и за это, последнее, Эверт был ему благодарен. Отчего же сам до сих пор был с ним, понять не мог.       Не оставил Кольцов и попыток обратить в свою веру. Каждый раз он снова и снова заводил эти разговоры, увещевал, доказывал, требовал, а встречая вежливое безразличие неизменно злился, досадуя с каждым разом всё больше. Это сказывалось и на отношениях. Не встречая того, на что рассчитывал сначала, видя, что ни о каком боевом товариществе речи не идёт, в остатке он получал лишь странную больную связь, которая, быть может, сама по себе была ему и не нужна. Всё реже он был ласков, всё чаще раздражался. Спина, исцарапанная им, уже не заживала, шею приходилось пудрить ежедневно, и требований прекратить Кольцов не слушал. Не в забытьи, но в сердцах, обнимая и вдавливая в жёсткий матрас, он мог цедить «ненавижу» и «во что ты меня превратил?», хоть сам первейшим делом тащил в койку, стоило Эверту прийти. Впрочем, для настоящей ненависти в его тесной, пропахшей табаком и керосином комнатке места не оставалось, и только и было, что этот задавленный шёпот в шею. Отчего продолжал ходить к нему — бог весть, может ради небесных глаз его с расплывшимися зрачками, пьяно и блаженно затуманенными в те редкие мгновения, когда он бывал по-настоящему спокоен и отрешён. Он был болен, болен нервами и измученным, жилистым своим телом, но ни лечить, ни жалеть себя не давал, и, казалось, находил наслаждение в том, чтобы загонять себя ещё сильнее.       Ко всему прочему он, утверждавший упразднение брака, стал ревновать.       — Куда это ты каждый раз так торопишься от меня? — спрашивал он, сжимая пальцы на загривке. — Ни разу не остался, с чего бы это? Смотри же, я как-нибудь прослежу за тобой.       — Не бойся, малыш, — посмеивался Эверт, и об этих выпадах предпочитал забыть.       Кроме него никого не было. Казалось, что жизни кроме Кольцова и учёбы в университете вообще временно нет, и так было нужно, правильно. Как лекарство, как холодный компресс была теперь эта тихая спокойная жизнь, пусть ясно было, что продолжаться этому не вечно. Дело, впервые за пару лет дарящее смысл и ощущение ненапрасно растрачиваемых усилий, иллюзия каких-то отношений, почти идиллия когда были врозь или пока шёл к нему бесконечными улицами от Среднего Кисловского до Свешникова, срывая грозди рябины, и мог издалека испытывать к нему нежность. Лишь однажды всполохом промелькнул отголосок какой-то иной жизни, когда встретились, как и предполагал Алонсо, со старыми знакомыми, в старом кругу. Помнилась только подстилка серых опавших листьев да пасмурное небо, обветшалая усадьба, братина, переходящая по кругу, барышня, именующая себя воплощением богини Кали, и как танцевал кто-то на остывающих углях в низком дождливом дыму, быть может, он сам. Да говорили ещё, будто погрустнел и изменился, непохож на себя. Целовался со знакомой дамой при её муже, ею приведённом и гораздо более привлекательном, чем она, а потом и с ним, дрался с кем-то, а запомнились из всего только смеющиеся впервые за вечность тёмные глаза Алонсо. Было, да прошло, и на следующий день ничего не осталось, только больная голова и новая жизнь, и ясно было, что по-старому ей уже не идти, не вернуть, сколь ни изображай и не играй по привычке в старое, да и не надо. Кольцов остался, плохо ли это, хорошо ли, но остался, гораздо более реальный, чем всё прочее. Чем дальше, тем прочнее входил в жизнь, а старое, ещё до Петербурга бывшее, отходило всё дальше, всё зыбче и призрачнее становилось, так что даже в памяти не восстановить достоверно. Ясно было, что с Кольцовым это баловство рано или поздно закончится, но пока не заканчивалось. Пока он то изводил ревностью и допросами, то испепелял страстью и требовал внимания, то обвинял в том, что Эверт его нарочно сбил с толку и совратил.       Задевало, пожалуй, лишь последнее. Пусть не лез к нему, пусть Кольцов сам проявлял на порядок больше рвения, а всё же. Как оно бывает у других, Эверт не знал, и оттого при мысли, что нарушил что-то в чужой душе, становилось неприятно. С собой было проще, и вопроса, принимать себя таким, какой есть, или нет, не стояло вовсе, слишком уж тяжело и долго шёл к самому этому пониманию себя. С другими не так. Другие всегда виделись хрупкими. Вот и Кольцов при всей своей показной грубости хрупок был душой, что статуэтка, и к душе своей не подпускал. Это, впрочем, было взаимно и только к лучшему.       Пару раз всего и были по-настоящему близки. Первый — в конце ноября, когда Кольцов зачем-то предложил проводить, а Эверт неожиданно для себя согласился. Зарево увидели издалека, а чем ближе подходили к Кремлю, тем ярче полыхало, и на полнеба разливались огненные всполохи. Отовсюду стекался народ. Решили было, что загорелся Большой, подошли ближе и оказалось — «Мюр и Мерилиз». С грохотом обваливались перекрытия, в небо взлетали снопы искр, тёплый ветер обдавал запахом горящей ткани и дерева. Не вливаясь в толпу, не сговариваясь, остановились с Кольцовым поодаль, не в силах отвести взгляда. В груди ворочалась непонятная, буйная радость. Эверт почувствовал, как руки Кольцова машинально обхватили его за талию, и сам он тихо и крепко прижался сбоку, как никогда ещё не прижимался, затаив дыхание и не сводя с пожарища серьёзных, восторженно блестящих глаз. Не менее получаса простояли с ним, не двинувшись с места, а потом, так же не сговариваясь, пошли дальше, и Эверт был благодарен Кольцову за то, что всю оставшуюся дорогу он был притихшим, не сказал ни слова и не убрал руки с талии, а обратно согласился взять денег на извозчика.       Второй раз случился уже зимой. В тот вечер Эверт был дома и читал «Записки Восточного Отделения Археологического Общества», когда вошла горничная и слегка удивлённо сообщила, что к нему явился молодой человек, не пожелавший назвать своего имени. Отчего-то сразу подумалось на Кольцова, и действительно, через полминуты он порывисто вошёл в комнату, взъерошенный и странно бледный, с лихорадочно горящими глазами. Мельком окинув комнату взглядом и вскользь поздоровавшись, он подлетел к окну и, осторожно отведя штору, выглянул из-за откоса. И только потом соизволил подойти и подать руку.       — Позволь мне посидеть у тебя.       — Что с тобой происходит, ты мне расскажешь? — внимательно посмотрел на него Эверт, приблизительно догадываясь. — У тебя была встреча с охранкой?       — Да, именно, — Кольцов понизил голос и тяжело опустился рядом. — Не у меня одного. Они устроили облаву на конспиративной квартире.       Только теперь заметно стало, что он дрожит.       — Ты привёл за собой хвост? Впрочем, не важно… Ты не ранен? Сейчас я велю поставить самовар, — Эверт потёр переносицу и задумался.       — Не ранен. Не нужно ничего, — вяло откликнулся Кольцов. — Хвоста, кажется, нет, я ушёл от них проходными дворами.       Возбуждение, владевшее им, схлынуло столь же стремительно, и теперь он без сил привалился в угол дивана. Трогательно, что принесло его именно сюда, впрочем, может быть, все прочие его знакомцы были замешаны в подпольной деятельности, и идти к ним было опасно. Эверт коснулся его влажного лба, убрал волосы, расстегнул несколько верхних пуговиц, и Кольцов покорно позволил всё это. Он понемногу приходил в себя.       — Тут живёшь, значит? — спросил он, оглядываясь. — Не удивлюсь, если у тебя «Молот ведьм» есть.       — Есть, — усмехнулся Эверт. — Он у матери.       Кольцов встал и на нетвёрдых от усталости ногах обошёл комнату.       — Зачем тебе крокодил?       — Дядя привёз. Хочешь — забери. Будешь филёров пугать.       Кольцов засмеялся, но ничего не ответил. Горничная внесла самовар. Эверт задумчиво перебирал банки, прикидывая, что лучше заварить, и остановился на жоу гуй. Сзади раздались шаги, и Кольцов осторожно прижался к спине, заглянул через плечо. Эверт поймал его руку и поцеловал подушечки пальцев, на что Кольцов довольно фыркнул.       Выпив чаю, он, как и требовалось, успокоился, притих. Впервые он просто был рядом, ни в чём не убеждая и ничего не доказывая. Эверт полулежал на диване, прикрыв глаза, и, что случалось с ним крайне редко, почти забыв о присутствии постороннего. Вспомнил только тогда, когда рядом зашевелились, и сверху на грудь мягко опустился Кольцов, нахально и беззащитно заглянул в глаза.       — Только не шуми, маленький, — ласково предупредил Эверт, запустив пальцы в кольцовские волосы, и свободной рукой погасил лампу.       Быть с ним здесь, на собственной широкой постели оказалось не в пример удобнее, хотя и странно, и не отпускало беспокойство, что он перебудит весь дом, но он, от чая ли, от незнакомой ли обстановки или после пережитого волнения, был необычайно спокоен и нежен, и чувствовалось, как из него уходит болезненное напряжение, затихает дрожь, оставшаяся после погони. Эверт выпустил его, когда была уже глубокая ночь. Не в его привычках было оставлять кого-то у себя дома, но тут он впервые засомневался, перебирая длинные, разметавшиеся по подушке пряди.       — Ты ведь останешься у меня? — спросил он.       — Я пойду, — сонно ответил Кольцов.       — Нет, я не пущу тебя. Там метель. И охранка. Пережди. Завтра уйдёшь пораньше, я выпущу тебя через чёрный ход.       — Ну хорошо, — милостиво согласился Кольцов, а через минуту уже провалился в сон.       Эверт выбрался из постели, накинул халат и всю ночь просидел в кресле напротив, не смыкая глаз. Попытки заснуть с кем-то рядом чаще всего оканчивались мучительным фиаско, и теперь не хотелось и пытаться. Кольцов спал, разметавшись и изредка вздрагивая во сне, но лицо его было светлым, умиротворённым. Утром Эверт разбудил его, как и обещал, проводил на чёрную лестницу. Прежде, чем уйти, Кольцов несколько секунд внимательно смотрел на него, а потом молча вышел.       Казалось бы, после этого в поведении его могло наступить потепление, но оно было недолгим, и вскоре он снова стал вести себя как прежде, был холоден, резок, болезненно независим и вместе с тем ревнив, игнорировал нежность, не поддавался ласке и без конца её требовал, и к весне совершенно измучил. Было ясно, что разрыв с ним — лишь вопрос времени, но ускорять этот процесс Эверт не спешил. По большому счёту давно уже стало всё равно, есть он или его нет.       Разрешилось всё в середине апреля. В тот вечер Эверт пришёл к нему после большого перерыва: не было времени, да и сильного желания видеть его, поскольку каждый раз это оборачивалось всё большими стычками и придирками со стороны Кольцова, а своё «ненавижу» он ронял теперь вполне осознанно и в трезвом рассудке. Сам он на лекции снова не ходил вот уже месяц, знать о себе не давал даже телеграммой, и оттого разлука была достаточно долгой, чтобы смягчить неприятные воспоминания.       Встретил Кольцов недовольно и мрачно.       — Ты где был? — заявил он вместо приветствия.       — То есть «где был»? Где обычно. А ты где был?       Кольцов не ответил, схватил за плечо и усадил на кровать.       — Почему не писал и не приходил? — продолжал он допрос.       — Не хотел беспокоить тебя, — нервно усмехнулся Эверт. — Ты, кажется, был не рад моему присутствию. Мог бы написать и сам, раз хотел видеть меня. Отчего же ты этого не сделал?       — Не хотел отвлекать тебя от твоих любовных похождений, — съязвил Кольцов. — Надеюсь, ты нагулялся.       Предположение его было столь беспочвенно, что Эверт фыркнул.       — Поверь мне, я не гулял. Мне было даже некогда этим заниматься.       — Да брось. Небось со всеми ведёшь себя так же, как со мной.       — По-моему ты бредишь, Тео, — устало вздохнул Эверт и поднялся. — Мне это неинтересно. Я пойду.       — Не пойдёшь! — Кольцов внезапно толкнул обратно и навалился сверху, так что Эверт, слегка опешив, не сопротивлялся.       — Ты же сам ратовал за свободную любовь, — недобро усмехнулся Эверт. — А теперь меня в ней же и уличаешь.       — Ах ты… — в глазах Кольцова отобразилось отчаяние и он метнулся вперёд, молча сжав руки на горле сильнее, чем в первый раз.       Происходящее окончательно становилось пошлым и глупым. Эверт сбил его с себя и придавил к постели, секунду поколебавшись, положил руку ему на горло и крепко, но не слишком, прихватил. Кольцов отчаянно барахтался, а потом замер, и в глазах его появилось странное, зачарованное выражение. Эверт склонился к нему и сильно, жёстко поцеловал, а потом зарылся носом в его волосы, которые после случая с охранкой Кольцов предпочитал стричь.       — Тебе ведь нравится, когда я так делаю, да? — насмешливо спросил Эверт, слегка сжав пальцы. — От тебя так пахнет…       — Как? — просипел Кольцов.       — Псиной паршивой, — сообщил Эверт и отпустил, поднялся. — Прощай, Тео. Я уже говорил тебе, что не люблю, когда меня хватают за горло.       — Шурка, не уходи, — вдруг жалобно взмолился Кольцов. — Пожалуйста.       Более не обращая на него внимания, Эверт вышел за дверь, передёрнув плечами на последнее отчаянное «Шурка!», долетевшее в спину, спустился по узкой тёмной лестнице, которой не раз уже приходилось спускаться. На улице пахло весной, пылью и тополиными почками. В луже копошилась стайка воробьёв, и все они, как один, были похожи на стриженого Кольцова.       — Дурак, — вполголоса бросил Эверт и пошёл к себе.       Кольцов ещё несколько раз появился на лекциях, но заговорить не пытался, только издалека сверлил взглядом. Эверт тоже не стал подходить к нему, а потом Кольцов исчез надолго.       — Слышал, Кольцова исключили? — спросил как-то один из приятелей-однокурсников.       — Нет, а в чём дело? — безразлично спросил Эверт, а внутри что-то всё же ёкнуло.       — Говорят, с подпольщиками какими-то связался. Арестовали его, — увидев удивлённое лицо Эверта, приятель успокаивающе улыбнулся: — уже отпустили. Но из университета отчислили.       В тот вечер Эверт долго думал, не зайти ли к нему по старой памяти, бродил переулками, где осенью хаживали с ним вместе, постоял под тополем у его дома, но заходить не стал, ни к чему. И всё было к лучшему, и одному, как всегда, было намного легче.