Блуждающий огонь

      Вечернее апрельское солнце волновало, гнало из дома, бередило воспоминания. На Тверской в тот вечер было людно, фланировали дамы, шумели газетчики, и лошадиные копыта особенно звонко выбивали дробь по мостовой. На душе было пусто. Звало что-то, манило, но что? Куда? Смутное обещание неведомой новой жизни давно уж поселилось в душе, дразнило, но не находило выражения, как не находило его до конца никогда прежде. Уже больше года прошло с тех пор, как… Впрочем, не стоит. Сны об ушедшем и теперь продолжали тревожить. Спасала разве что медицина, но в последнее время сил не осталось даже на неё, хоть тратить их больше было некуда.       В какой-то момент от мыслей этих стало так тошно, что идти дальше не было никакой возможности, и Эверт, прислонившись к нагретой афишной тумбе, пару минут простоял, подставив лицо солнцу и закрыв глаза, пока кто-то из прохожих не тронул за плечо, спросив, не плохо ли.       — Нет, мне хорошо, — улыбнулся Эверт, и прохожий поспешил дальше, приняв, верно, за пьяного.       Скользя рассеянным взглядом по окнам и вывескам, Эверт впервые всерьёз подумал, не утопиться ли, но тут же сам себе подивился. Вспомнилось, как вчера был у Алонсо и застал там знакомого, раскладывающего таро. Хоть и питал к ним брезгливость и не жаловал их серьёзным отношением, а всё же из любопытства вытащил наугад одну карту, задал-таки вопрос про себя. Вытащил Дьявола, по воле затейника Папюса наделённого довольной святочной харей. Какие, однако, глупости. Утопиться, меж тем, всё равно хотелось, но в вине и не насмерть. Сидеть по подвалам и кабакам желания не было, хотелось света, простора и безлюдья, и в «Континентале» было именно то, что нужно. Эстрада пустовала, оркестр молчал, по полу между солнечных пятен неслышными тенями скользили официанты, обслуживая редких посетителей, зеленели цветы в кадках и вазонах, устало сияли позолоченные расписные плафоны и в зале витала атмосфера безвременья, бесконечного похмельного утра. В тишине под красное сухое думалось легче, и уже казалось, что не так всё и плохо, надо лишь дать себе время прийти в себя и понять, куда и зачем идти дальше.       Глядя, как солнце играет на бутылочном боку, Эверт осознал, что мучительно хочет влюбиться. От этой мысли в груди стало больно, и он недовольно скривился. Нет уж. Одного раза хватило, и теперь, верно, всю жизнь ходить с этой тяжестью, от поганого этого привкуса не избавиться, и хуже того — всю жизнь будет преследовать ненависть к себе-влюблённому и отвращение к тому, кто рискнёт полюбить его самого. Вспомнились и другие, в кого влюблён не был, в чём-то до оскомины одинаковые. Все, кто был до — почти неразличимые за давностью, а все, кто после, при всей непохожести, — хоть раз да напомнившие. Не хотелось больше никого.       Эверт плеснул себе вина из ополовиненной бутылки, когда почувствовал на себе чей-то взгляд. Блондинчик лет тридцати пяти, хорошо одетый, вошедший, видимо, только что, стоял чуть поодаль, задумчиво вертел в руках трость и взгляда не отвёл. Совершенно точно он был Эверту незнаком, а подчёркнуто франтоватый костюм и красная гвоздика в петлице сомнений почти не оставляли. Определённо, принесло именно то, чего меньше всего теперь хотелось, но Эверт вопросительно и слегка насмешливо посмотрел на него в упор, и мужчина подошёл вальяжной, уверенной походкой, без приглашения сел напротив и подался навстречу, продолжая беззастенчиво рассматривать.       — Чем обязан? — холодно спросил Эверт и отметил на долю секунды промелькнувшее удивление в глазах.       — У вас свободно, — чрезмерно простодушно для своей внешности, с отчётливо простонародным выговором ответил незнакомец, будто бы не замечая, что пустует более половины зала. — Ждёте кого-то?       Внешность его была скорее невзрачна, но дорогой костюм оформлял её со вкусом. Глаза были водянисто-светлые, и Эверта слегка передёрнуло. Волосы мягко обрамляли спокойное, чуть простоватое и вблизи оказавшееся не слишком-то утончённым лицо. Это его спокойствие, наигранное, должно быть, раздражало, больно уж напряжён и беспокоен был взгляд. На вопрос Эверт не ответил, но и отправить искателя приключений куда подальше тоже отчего-то не спешил. Тот же после короткого замешательства достал тяжёлый серебряный портсигар, раскрыл и предложил Эверту, на мизинце блеснул изящный перстенёк-печатка.       — Не угодно ли?       Эверт прекрасно сознавал, что он, кроме некоторой навязчивости, ни в чём не был повинен. Но само собой получилось перенести всё то, что только что мучительно вспоминал, на него. Хотелось подпустить его чуть поближе, а потом запустить в него когти — за дурь, бесцеремонность и самодовольное мещанство. Или, может, сразу послать его к чёрту?       — За кого же вы меня принимаете? — меланхолично спросил Эверт, разглядывая его не менее откровенно и нарочно мерцая неоднозначной улыбкой в уголках губ. — И чего от меня хотите?       — Вы мне интересны, и я хотел бы с вами побеседовать, — незнакомец убрал портсигар обратно, но всем своим видом показывал, что уходить не собирается.       — Зачем лгать? Вы хотите моей любви, и отсутствие ответного интереса вас совершенно не смущает.       Незнакомец неожиданно опустил взгляд, тихо обезоруженно засмеялся, но, когда поднял голову, глаза его нахально блестели.       — Какой вы прямолинейный. Но мне было бы интересно и просто поговорить с вами. Вы не похожи на других.       — Это само собой. Должно быть, прекрасен как Аполлон. Или что там у вас в арсенале?       «Вот вы, значит, какая штучка», — отразилось в глазах напротив, и взгляд их стал пытливым, собеседник что-то торопливо соображал про себя.       — Вы как будто чем-то ранены, — склонив голову, проговорил он.       — Ну-ну, довольно. Я не просил вас лезть мне в душу. Да и вы подошли ко мне не за этим.       — Так вы согласны?       — Пока что вы не сделали ничего, чтобы меня заинтересовать, — сказал Эверт, чувствуя, что от скуки влезает в эту беседу глубже, чем следовало. — Вы даже не изволили представиться, а только сидите, разглядываете меня.       — Позвольте мне не представляться. Пусть я буду для вас «господин N». По крайней мере пока.       — Полагаю, на этом наше знакомство можно закончить.       — Мне принадлежит несколько модных магазинов на Кузнецком, если вы вдруг боитесь, что я проходимец. И небольшая, но передовая бумагопрядильная фабрика под Тверью.       — А в свободное время вы ищете себе любовников по кабакам и ресторанам, понимаю. Но я здесь совершенно не затем, чтобы знакомиться, — мягко сказал Эверт, рассматривая его лицо.       «Господин N» уловил этот взгляд, изящно-барственным жестом ослабил жёсткий крахмальный воротничок.       — Вы так неохотно меняете свои планы? — спросил он с легкомысленной улыбкой. — Неужели я вас совсем не привлекаю?       — Вы нахальны и навязчивы, я таких не люблю. Я бы дал вам бутылкой по голове, но в ней, увы, пока ещё есть вино. Когда оно кончится, я подумаю, что с вами делать.       N без спросу протянул руку, долил вина Эверту в бокал, а оставшиеся крохи допил прямо из горла. Незаметно становилось людно и шумно. Зажглись люстры, послышался негромкий разбег по клавишам. Если б не усталость и мертвенное безразличие, давно уже послал бы его.       — Выпьете со мной шампанского на брудершафт?       — Я так и не знаю вашего имени. Кроме того, я предпочитаю обращение на «вы».       — Ах боже, ну что вам даст моё имя? Я ведь не спрашиваю ваше, — томно бросил «господин N», нетерпеливо прикрыв глаза.       — И что вы можете мне предложить?       В глазах N загорелся деловой интерес, он подался вперёд и понизил голос.       — А что вас интересует? Деньги? Сколько?       — Господи, какая скука, — бросил Эверт, рассматривая выглядывающую из рукава манжету, отпил вина, поднялся, расплатился с официантом и вышел.       На душе теперь было ещё более паршиво, чем когда шёл сюда. Единственный выход, что виделся — отправиться к Алонсо и в тесной компании уйти в загул, чтоб уж больше из него не возвращаться.       За спиной послышались приглушённые ковровой дорожкой шаги. N догнал на середине лестницы и, не смущаясь швейцара, ухватил за плечо.       — Прошу прощения за мою бестактность. Если деньги вас не интересуют, я могу предложить вам только себя и приятное времяпровождение. Годится?       Эверт вопросительно обернулся. На лице N особенного раскаяния или беспокойства не наблюдалось. Однако стоило признать, что маска невозмутимого дурачка мало шла его красивому, в сущности, лицу, смотрелась неестественно. Было даже немного жаль. Обогнав Эверта, он встал на ступеньку ниже, теперь едва доставая ему до подбородка и выжидательно глядя в глаза. Как бы невзначай он коснулся пальцев, и, не встретив сопротивления, уверенно взял за руку, погладил ладонь.       — Вы хотите, чтобы я вас ударил? — скучающим тоном спросил Эверт и заметил, как при этих словах в глазах N блеснуло что-то болезненно-страстное. — Швейцар позовёт городового, лакеи сбегутся, может быть скандал будет… Хотите?       — Я бы хотел познакомиться с вашим зверем, — вполголоса проговорил N, серьёзно глядя в глаза и не выпуская руки Эверта, и в сравнении с его пальцами чувствовалось, насколько она холодна.       — Да вы мастер эвфемизмов. Неужто стесняетесь?       — Я не о том. Хотя и о нём тоже. Но больше о том, что смотрит на меня вашими глазами. Он даже на расстоянии сводит меня с ума. Такой грозный… Такой бархатный… — N свободной рукой сделал движение, будто гладит под подбородком, и придурковатая непосредственность сошла с его лица. — Мне хочется поиграть с ним. Может быть, приручить. А может, быть им съеденным.       Что-то переменилось. Не ожидая подобного, Эверт быстро, почти испуганно глянул на него. Глупая пошлость. И всё же N — не словами, чем-то другим, неуловимым — взволновал и коснулся тех потаённых струн души, которые, как казалось, умолкли навсегда. Эверт ревностно берёг их, и прежде осадил бы того, кто посмел бы их тронуть, но не теперь, почему-то не теперь. Дыхание стало глубоким и тягучим, а в голове слегка поплыло, и захотелось тяжело коснуться его лица, а может быть действительно ударить. В происходящем отдавал себе отчёт, но этого хотелось, пусть даже и от скуки. Какая, в самом деле, разница, в какой омут кидаться?       — Вы не боитесь? — спросил Эверт, сладко прищурившись.       — Боюсь, — прошептал N, терпкое, дрожащее напряжение текло из его зрачков, и эта игра теперь и самого сводила с ума, хоть от N, как и от других, всё ещё можно было ожидать любой пакости, любого неуместного слова или жеста, грозящего разрушить внезапное очарование. — La panthère…       — В последнее время мне неприятно даже смотреть на людей. Но я тоже человек, и я слаб, а потому ваше предложение принимаю. Только не смейте прикасаться к моей душе, я этого не люблю.       — Так что же, мне приказать шампанского?       — Чёрт с вами.       На улицу вышли, когда было уже темно. N сразу бесстыдно приобнял за талию, нетерпеливо сжимая на ней пальцы, быстрым, деловым шагом направился к извозчику, постукивая тростью, и в этой его поспешности было что-то отвратительно-пленяющее, хоть обычно и не любил этого. Тёплый, пахнущий апрелем ветер приятно гладил лицо. Для поганого дня завершение пока что оказывалось неплохим, хоть и неизвестно было, как пойдёт дальше, хуже теперь вряд ли сможет быть, даже если… То, что он, очевидно, как стервятник прицепился к нему — ослабленному и вполне безразличному, не волновало. Подобное уже случалось и не закончилось ничем, да и сам он, пребывающий в забытьи, слабо отметил происходящее. Но кажется, тот был милым и славным и имел серые глаза… Как же его звали? Да не всё ли равно?.. Эверт был уверен, что всё ограничится одной ночью, которая в лучшем случае позволит ненадолго отвлечься. И даже то, что сам так почти легко, неожиданно для себя, согласился, нравилось.